Tag Archives: police

La question policière au Daghestan

L’association Memorial a organisé une conférence de presse vendredi 1er mars consacrée au problème policier dans la République du Daghestan : affaires de corruption dans la police et enquêtes concernant ces affaires, renouvellement des certificats d’aptitude, déprofessionnalisation, lutte contre la rebellion armée, réactions des autorités politiques locales et fédérales. Vous trouverez un résumé (en russe) des principales interventions sur les sites Kavkazskij Uzel et Kavkazskaja Politika , ainsi que la retranscription video de l’ensemble de la conférence de presse.

After violence : the destiny of Russian antifa mouvement (reprint in Russian)

Après la violence : qu’est devenu le mouvement ‘antifa’ en Russie ? l’article que nous reproduisons propose une analyse de l’évolution de la mouvance ‘antifa’ russe, dont le combat du début des années 2000 contre les néo nazis s’est peu à peu déplacé en une confrontation avec le “Centre E”.

http://www.lenta.ru/articles/2013/02/06/antifa/

Война хаоса против нормальных людей

Жизнь после насилия: что происходит с движением антифа

Участники акции памяти Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой в Москве, 19 января 2012 года

Участники акции памяти Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой в Москве, 19 января 2012 года
Фото: Митя Алешковский / ИТАР-ТАСС

«Мы спалили, что от метро идет состав в 40 бонов на арматуре и всем остальном. У нас там концерт был — и тоже дофига народу. Но в итоге просто вышли два чувака и всю толпу вдвоем из травматов расстреляли. И все, и не нужно было никакой массовой драки», — будничным голосом описывает одно из последних нападений националистов активист антифа Алексей Гаскаров. «Смешно было», — добавляет бывший «химкинский сиделец» (Гаскарова обвиняли в нападении на администрацию Химок в 2010 году, потом дело закрыли), но на его хмуром лице нет и тени улыбки.

Забавного тут действительно ничего нет: еще несколько лет назад в России шла настоящая, хоть и скрытая от глаз обывателей (и не очень им интересная), гражданская война. Сотни молодых людей, которых СМИ позже для простоты назовут антифашистами, в начале нулевых бросили вызов тысячам российских неонацистов. Сейчас, когда ультраправых бритоголовых радикалов практически не осталось, а главным врагом резко увеличившего свою численность антифа стал Центр «Э», движение, потеряв основной смысл своего существования, развалилось на кусочки. Но каждый из них живее всех живых.

Как все начиналось

От субкультуры до войны

В России девяностых никаких антифашистов не было, зато число неонацистов, которых сразу начали называть «скинхедами», стремительно росло. «В конце девяностых был всплеск «бонизма» (антифа называют русских ультраправых националистов «бонами», ультраправые называют антифа «шавками» — прим. «Ленты.ру»), их реально было дохера, — вспоминает Гаскаров. — Они носили подтяжки, ходили в гриндерах, слушали группу «Коловрат», стали массово присутствовать в школах, и это стало суперзаметно».

В Россию западные веяния, как известно, приходят с опозданием — и с поправкой на местную специфику. Скинхеды, появившиеся на Западе еще в 1960-х, изначально никакого отношения к политике и тем более расизму (и нацизму) не имели. Но со временем появилось несколько направлений, в том числе НС-скинхеды (национал-социалисты) и, например, S.H.A.R.P («скинхеды против расовых предрассудков» или просто «шарпы»). Однако в девяностых каждый российский подросток четко знал, что бритоголовый парень в огромных ботинках Dr.Martens, бейсболке Lonsdale и черной куртке-бомбере — это «скинхед», он избивает «черных» и поддерживает идеи Гитлера.

Ближе к началу нулевых в России расцвело музыкальное течение хардкор. Посетители подпольных концертов не слишком размышляли о социальных и политических проблемах в стране. «Эти ребята просто ходили на панк-рок и хардкор-концерты — и не думали о насилии над мигрантами, никакой социальной подоплеки вообще не было», — убеждает меня антифашист Владимир, который сейчас работает журналистом.

Гаскаров описывает «хардкор-сцену» как людей, объединенных «позитивным взглядом на мир, стремлением что-то изменить, экологией, социальными ценностями». «Это такое движение за все хорошее против всего плохого. В США сначала были хиппи, которые старались что-то изменить, но не смогли. Потом появились панки, которые называли своих родителей «овощами», носили ирокезы, придумали лозунг «No future» и занимались саморазрушением. Как ответ панкам и появился хардкор», — объясняет Гаскаров.

Плейлист антифашиста

В какой-то момент расплодившиеся неонацисты начали появляться и на хардкор-концертах, и особенно на выступлениях ска-панк-групп Distemper и Spitfire (ямайский стиль ска был крайне популярен у скинхедов 1960-х), участники которых высказывались против неонацизма. Именно на ска-концертах начали случаться первые серьезные «замесы». Так, на концерте Spitfire в 1999-м впервые убили «бона» — его «случайно зарезали» якобы пришедшие на концерт кавказцы.

Чтобы защитить свою среду обитания от чужаков, любители хардкор-музыки решили бороться с неонацистами их же методами. «Мы просто хотели вернуть себе субкультуру и быть скинхедами, начали встречаться и организовывать мобы по 20-30 человек по противодействию нацистам. Совершали вылазки на их концерты. Мы были санитарами города», — объясняет активист Дима, который сейчас занимается помощью антифашистам, находящимся в тюрьме. У него светлые волосы и голубой свитер под цвет глаз. Приятель Димы Владимир одет в классический вязаный свитер с елочками. Сейчас мало кто носит бренды Lonsdale или Fred Perry — из-за права считать их частью своей субкультуры не в последнюю очередь и случались раньше драки. Очевидным внешним признаком неонациста остается бренд Thor Steinаr, а Fred Perry — после того как марка поддержала геев — правые носить перестали, смеется Владимир.

Еще один заметный активист антифа Укроп рассказывает, что в «движухе» на заре времен было 20 человек, которым «не нравились ублюдки», поэтому они начали защищать панков: «На концерт собиралось 300 панков, приходили 30 нациков — и давай у них пиво отбирать, лещей им бить. А тут пришли мы и дали им п**ды, те охренели, сказали: “Ничего себе! Нацистов можно бить!” и начали свои ирокезы забривать и к нам присоединяться». Постепенно в «движухе» становилось все больше и больше людей.

Возможно, если бы на хардкор-концерты начали нападать, скажем, либералы, то вместо антифашистов появились бы антилибералы. Впрочем, противостояние правых и левых скинхедов все же было предопределено западным опытом.

В 2003-2004 годах антифашистское движение поставило себе цель не только обороняться, но и противодействовать неонацистам на их территории. Первый этап войны складывался для «антифашистов» (которых никто тогда так не называл, они ими и не были) «суперудачно». Секрет успеха заключался в том, что националисты не понимали, кто и почему на них нападает. «Боны чувствовали на своих концертах стопроцентное доминирование, ничего не боялись, а тут на них кто-то начал прыгать», — рассказывает Гаскаров. По его словам, первые года два националисты думали, что на них какие-то гопники нападают. «Мы часто кричали «Русские, вперед!», чтобы не дать им возможности нас идентифицировать», — добавляет антифашист.

Не понимали, что происходит, и путали «антифа» с обычными гопниками и правоохранительные органы. «Когда менты появлялись на месте побоища, они думали, что это гопники с гопниками чего-то не поделили, — широко улыбается Укроп. — Давали полторы тысячи ментам, они всех отпускали, потому что было непонятно, кто мы».

Тактика насильственных акций достигла своих целей, утверждают антифашисты. Вскоре националисты стали бояться открыто ходить по улицам, «им стало стремно носить кельтские кресты и свои бренды». «Это реально работало. Это был такой урок — дать п**ды, чтобы человек в следующий раз подумал, стоит ли зиговать и бить мигрантов», — говорит Дима.

Однако веселые беззаботные времена быстро прошли. Как только более-менее удалось убрать толпы неонацистов с улиц, появилась новая, более серьезная проблема. «Антифашистское движение за что боролось, на то и напоролось. Они забыли о своих врагах. Весь гнев нацистов, который шел на мигрантов и чернокожих, вылился на антифашистов», — добавляет активист Укроп. На пике, которого движение антифа достигло где-то в 2005-2006 годах, в нем состояло несколько сотен человек (появились мощные ячейки в Кирове, Иваново и других городах), но правых все равно было больше, и они были готовы убивать.

Насилием на насилие

Во второй половине нулевых по России прокатилась волна убийств антифашистов, первое из которых произошло 13 ноября 2005 года в Петербурге. У входа в магазин «Буквоед» несколько бритоголовых молодчиков с криками «Анти-антифа!» напали на гитариста хардкор-группы Sandinista! Тимура Качараву и его приятеля Максима Згибая. Качарава получил шесть ножевых ранений в шею и скончался на месте, его другу удалось выжить. В апреле 2006-го шестеро неонацистов убили 19-летнего Александра Рюхина. «Для антифашистов это был шок, потому что до этого в драках не использовалось оружие», — рассказывает Гаскаров. Дрались тогда в основном на кулаках, позже появились арматуры.

Другая проблема была в том, что после убийств Качаравы и Рюхина о молодых людях, борющихся с нацистами, заговорили СМИ. Появились первые интервью, в движение повалили очень разные люди. «До этого у нас было понимание, что нас немного, но все нормальные, даже Шкобарь (Алексей Олесинов, осужденный за драку в 2008 году в клубе «Культ» на 12 месяцев, сейчас находится под арестом по подозрению в причастности к драке в клубе «Воздух» — прим. «Ленты.ру») — это студент филфака, суперобразованный, а не быдло какое», — говорит Гаскаров. Потом, по признанию одного из самых авторитетных антифа, ветераны движения перестали контролировать ситуацию: «Ты приходил на концерт и не понимал, кто они и что они».

У антифашистов и неонацистов появились скауты, выслеживавшие врагов; были люди, внедренные в чужую тусовку; фотографии и личные данные участников обоих движений выкладывали на специальные сайты. «Но кажется, что там часто попадались одни и те же люди», — усмехается антифашист Дима.

Использование насильственных методов — это самая распространенная претензия к антифашистам со стороны обывателей, в том числе (а может, и особенно) со стороны тех, кто не приемлет германский нацизм и другие тоталитарные идеологии. В движении антифа если когда-то и была на этот счет дискуссия, то весьма поверхностная. Насилие всегда было определяющей идеей. «Если эти люди исповедуют человеконенавистническую идеологию и насилие, то они должны на своей шкуре испытать это», — спокойно и без тени внутренних сомнений говорит активист Дима. Гаскаров поясняет, что неонацисты привыкли к языку насилия, и переубедить их как-то иначе — из-за их идеологии, основанной на демагогии, — невозможно.

«В Исландии или Финляндии, наверное, можно обратиться в суд, но в России никто не верит [что можно решить проблему по-другому]. Что же [те, кто против ответа насилием], никогда по морде не получали, их никогда мент никуда не тащил? Даже какие-то кровожадные эксцессы вроде приморских партизан — и то находят стопроцентную поддержку среди российского населения, но не прессы, конечно», — объясняет эмигрировавший в Европу после нападения на Химкинскую администрацию антифашист Петр Силаев (более известный как Петр Косово).

Совершенно несогласен с предположением о том, что антифашисты уподоблялись неонацистам, и Укроп. «Антифашисты никого не убивали и били только нацистов, а нацисты убивали художников, музыкантов, эмигрантов, студентов. У них было хаотичное, безумное, животное, нелогичное и бессмысленное насилие, в то время как наше насилие было иммунитетом общества», — объясняет он. Насчет тяжелой и неприятной, но все же необходимости применения насилия у него есть своя философия.

После первых убийств (а их было еще немало) антифашисты начали, по выражению Гаскарова, «дико вооружаться». «Маховик ненависти раскручивался, ненависть и насилие привлекают специфический контингент. К нам начали приходить люди исключительно из-за насилия, так как появилась такая легальная тема», — объясняет Гаскаров. К концу нулевых каждый уважающий себя антифашист обзавелся ножом или травматом. «Счастье, что не происходит все время поножовщины, поскольку есть довольно много отморозков, но это российские реалии. И вообще, если сравнить число невинно убиенных людей кандидатами наук и антифашистами, то первые убили больше», — говорит Петр Косово.

Антифашисты утверждают, что никогда не хотели переходить грань и убивать врагов — в отличие от неонацистов, которые этим, напротив, гордились. В Сети можно найти видео, на которых ультраправые ножом протыкают портрет Качаравы, и из него начинает брызгать жидкость, похожая на кровь. Известный сторонник Гитлера, а ныне как бы яростный борец с педофилами Максим Марцинкевич по прозвищу Тесак снимал ролики, в которых инсценировал убийства выходцев из Средней Азии. Этими видео вдохновлялись более молодые и менее расчетливые радикальные националисты. «В антифа большинство были не готовы убивать людей, ведь мы же гуманисты», — резюмирует антифашист Владимир.

Но большинство — это все-таки не все. Если не считать нескольких убийств при самообороне, самое громкое смертельное нападение антифашисты совершили совсем недавно — в ноябре 2012 года. В Рязани в результате небольшой стычки студента Александра Дудина, связанного с националистами, ударили ножом, он скончался в машине скорой помощи.

Антифашисты этой историей не гордятся и от убийц стараются откреститься, в один голос оправдываясь децентрализацией своего движения и его исторически «безлидерным» характером. «У нас есть общая музыка, общие понятия, общие ценности, свой язык, но контролировать всех — это как контролировать всех панков», — удивляется Укроп.

Сейчас антифа представляет собой выводок разрозненных групп молодежи, которые фактически никто не координирует. «Одной из групп, которая причисляет себя к антифашистскому движению, являются обычные хулиганы-алкоголики. Вся их деятельность сводится к посещению концертов, совместному распиванию и нападениям», — писали на одном из антифашистских сайтов по поводу убийства Дудина. «Чуваки в Рязани имели к нам отношение, считали какое-то наше послание, но без лидеров некому сказать, что это не наши методы», — говорит Гаскаров. Сам он, будучи, пожалуй, самым известным антифашистом, упорно отказывается называть себя лидером, но все равно старается вести с товарищами просветительские беседы.

«Гаскаров всегда выступал за то, чтобы публиковать после эксцессов пресс-релизы о том, что мы осуждаем, что необходимо покарать, — с иронией говорит Косово. — Но это получается привет ментам сказать, ведь, осуждая что-то, ты даешь понять, что ты какой-то руководитель группировки — Лимонов или бин Ладен, который может приказать убивать или не убивать, а это совершенно неадекватно».

В игру вступила власть

В 2009 году произошли еще три знаковых для движения антифа убийства. 19 января 2009 года на Пречистенке недалеко от метро «Кропоткинская» были застрелены адвокат Станислав Маркелов и журналистка Анастасия Бабурова. Маркелов неоднократно представлял интересы антифашистов (например, Шкобаря или Егора Томского, второго потерпевшего по делу об убийстве Александра Рюхина), а Бабурова за день до своей смерти вступила в анархистскую организацию «Автономное действие». В ноябре того же года в Москве застрелили одного из самых авторитетных антифашистов Ивана Хуторского по прозвищу Костолом — как нетрудно догадаться, он был известным «боевиком».

Каждый год в день убийства Маркелова и Бабуровой, за которое впоследствии были осуждены националисты Никита Тихонов и Евгения Хасис (сами националисты считают, что Маркелова и Бабурову «убили чеченцы»), антифашисты проводят массовое шествие по центру Москвы. «Мы еще раньше поняли, что необходимо переходить от уличной войны к политическим действиям, и кроме бесконечных драк стали проводить какие-то мероприятия, участвовали в разных демонстрациях», — рассказывает Гаскаров.

В марте 2008-го на Китай-городе больше десятка неонацистов напали на нескольких антифашистов, шедших на концерт в клуб Art Garbage. 21-летний Алексей Крылов скончался на месте, но антифашисты, по словам Гаскарова, не стали устраивать стихийный погром, а провели большую — по меркам того времени — демонстрацию, в ней участвовали 500 человек. Примерно так же они поступили и после убийства Маркелова и Бабуровой. Главная цель была в том, чтобы привлечь всеобщее внимание к убийствам активистов. В 2009 году в День народного единства 4 ноября, когда националисты традиционно проводят «Русский марш», антифашисты участвовали в митинге-концерте «Русские против фашизма».

В январе 2010-го в Москве в первую годовщину убийства Маркелова и Бабуровой более тысячи антифашистов и сочувствующих вышли на митинг, закончившийся несанкционированным маршем и столкновениями с полицией. Митинг тогда охраняли не только милиционеры, но и активисты «России молодой», которую антифа обвиняли в сотрудничестве с националистической организацией «Русский образ» (в ней состояли Тихонов и Хасис). В этот период главным — или как минимум равным националистам — врагом антифашистов стало государство и созданный им Центр по борьбе с экстремизмом (Центр «Э»).

Впрочем, одновременно с накатом на антифа власти, наконец, взялись за радикальных националистов, признают сами антифашисты. В середине нулевых, говорит Гаскаров, было ощущение, что национал-социалистов «никто не трогает». «Казалось, что после «оранжевой революции» на Украине власти так или иначе ставят на этих людей в случае либеральных протестов. Поэтому их старались не трогать, пытались кооптировать в “Наших”», — добавляет Гаскаров и приводит в пример связку «Русского образа» и «России молодой».

С 2009 года власти заговорили о проблеме фашизма в России и начали сажать неонацистов (например, членов банды Рыно-Скачевского). «С 2010 года резко снижается количество убийств, а к концу 2011 года, как я посчитал, сидели около 2000 отморозков», — рассказывает Гаскаров. По мнению Владимира, ФСБ разгромило неонацистское подполье вроде Боевой организации русских националистов (БОРН), Алексея Коршунова или Никиты Тихонова. «Фактически осталась только молодежь, которая на футбол ходит и по пьяни может убить дворника. Но такого, как было четыре года назад, когда банды массово убивали мигрантов, больше нет», — говорит Владимир.

С такой точкой зрения не согласен Укроп, который считает, что «милиция неспособна решить эти проблемы, так [как] она сама по себе карательный фашистский орган, и бороться с неонацистами не в его интересах». Он уверен, что победить заразу смогло само общество, в котором «путем самоорганизации» из гопников выросло целое социальное движение антифа.

Изменились и сами националисты, которые стали стремительно легализовываться и идти в большую политику. Появилось Движение против нелегальной иммиграции (впоследствии запрещенное), разные проекты Константина Крылова и Владимира Тора. «Они поняли, что не надо постоянно зиговать, надо просто говорить про национализм и создавать партию. Они даже стали копировать нашу субкультуру — у них появились свои хардкор-группы, многие стали веганами или даже стрейтэйджерами (отказ от курения, алкоголя и наркотиков — прим. «Ленты.ру»). Мы думали, что еще немного — и они, блин, геев пойдут защищать», — смеется Гаскаров.

Переломным моментом в судьбе антифашистского движения стала акция в подмосковных Химках: около 400 активистов дошли до администрации города, забросали ее фаерами, расписали стены лозунгами и выбили несколько окон. Несмотря на то, что поводом для выступления антифа стало участие националистов в нападениях на экологических активистов в Химкинском лесу, власть восприняла это как прямой выпад против себя. И, возможно, не зря. Дима, вспоминая последовавшую акцию националистов на Манежной площади в декабре 2010 года, говорит, что «если бы у нас было шесть тысяч человек, как у нациков, то мы бы не на Манежной стояли, а Кремль штурмовали».

Так или иначе, Кремль устоял, а Гаскаров и Максим Солопов были тогда арестованы по делу о нападении на химкинскую администрацию (позже их отпустили); несколько подозреваемых в причастности к акции активистов, в том числе Денис Солопов и Петя Косово, покинули страну.

Началась новая эпоха. «Раньше нам тысячу раз предлагали стать частью «антифашистского» движения «Наши», на нас выходили люди из администрации президента, соглашались, что фашизм — это плохо, но просили не заниматься политикой, а только клеить стикеры и проводить концерты. В итоге Центру «Э» вменили заниматься политическими, а никого нет. Есть боны, которых раздавили, и мы — вот они нездоровую активность и развили. После Химок они совсем ох**ли, покатился каток репрессий, и ядро движения развалилось», — признает Гаскаров.

Центр «Э» продолжает наступление на антифашистов и сейчас. Кроме арестованных по Болотному делу движение антифа считает политзаключенными Алексея Олесинова, Алексея Сутугу и Алену Воликову, которых посадили по подозрению в участии в драке в клубе «Воздух». Громкое дело идет (хотя, похоже, разваливается) в Нижнем Новгороде, где Центр «Э» обвиняет антифашистов в создании несуществующей экстремистской организации и подготовке государственного переворота («Лента.ру» неоднократно подробно писала об этом деле).

В очередной раз Центр «Э», по словам Гаскарова, заинтересовался антифашистами в марте 2012 года, когда они стали играть роль в обеспечении безопасности митингов «За честные выборы». 5 марта после выборов президента антифашисты приехали на Пушкинскую за два часа до согласованной акции протеста и застали там 300 человек. «Их, видно, по всяким залам набрали, чтобы делать провокации, но нам удалось большую часть разными способами прогнать», — рассказал Гаскаров.

Антифашизм себя исчерпал

Сами антифашисты на первом этапе себя так не называли, чужеродным этот термин выглядит и сейчас. «Сначала кто-то определял себя как скинхедов, кто-то никак себя не идентифицировал. А этот ярлык, перешедший с Запада, появился уже после убийства Качаравы, и его стали использовать СМИ», — говорит Гаскаров. Да они никогда и не были антифашистами в гуманитарном или цивилизационном смысле этого слова. «Все это отчасти держалось на угаре, тусовках, музыке, одежде и насилии. Оно ничем не было мотивированно, просто такой стиль жизни. Все понимали, что мы просто такая молодежь, которая любит подраться, и отчасти они были безусловно правы», — рассказывает Владимир.

Один из активистов движения по имени Паша, который занимается общежитием «Московского шелка», вообще настойчиво просит его антифашистом в статье не называть. «У нас в основном люди с левыми убеждениями, а антифа — это ярлык, который на нас клеят по всему миру СМИ. Антифашистские убеждения органично выходят из социалистических убеждений. Кто всегда боролся против фашизма до конца? Не националисты или либералы, а только левые», — говорит Паша.

Впрочем, сейчас называть антифашистов антифашистами все равно бессмысленно, потому что противостояние с неонацистами и националистами практически завершилось, и это понимает большинство активистов движения. «Насилие на улицах бессмысленно, таблетки от болезни надо принимать тогда, когда болезнь есть, и таблетка должна соответствовать болезни. А сейчас нет насилия на улицах и нет смысла в наступательном насилии, хотя от идиотов нужно продолжать обороняться», — говорит Укроп. «Есть ощущение, что мы делали-делали дело — и сделали», — добавляет Гаскаров.

«Антифашизм — это часть левого мировоззрения, но это не должно быть главным. Антифашистская борьба уходит на задворки и скоро перестанет существовать. Просто так друг друга уже практически никто не выслеживает», — рассказывает Владимир. «Люди не понимают, чем им дальше заниматься. Раньше они занимались насилием, снимали его на видео, был для многих какой-то смысл жизни, а сейчас они потеряны», — добавляет он.

После Химок стало ясно, что движение ждут перемены. Раньше антифашисты старались «не вписываться» в малопопулярные оппозиционные темы, поскольку считали себя самым массовым движением (все изменилось в декабре 2011 года, после многотысячных оппозиционных митингов) не только на левом фланге. «Мы приезжали и видели, что там 20 активистов в лесу и 200 человек их еще в Химках поддерживают. Так и когда первый гей-парад в Москве пытались провести, туда все мудаки города вписались, и мы решили, что надо прийти и застать всех сразу, а вышло, что нас пришло в десять раз больше, чем людей с радужными флагами. Тогда мы решили, что не должны вписываться в темы, которые волнуют меньше людей, чем нас. Но в Химках, когда подписали националистов, нужно было ехать», — рассказывает Гаскаров.

Так постепенно движение втягивалось в политику и общественную жизнь. «Либо мы занимаемся политикой и социальными вещами, либо продолжаем жить в субкультурном гетто, — перечисляет два пути, которые встали перед движением Владимир. — С того момента и произошел крен в движении». Среди тех, кто приходит в антифа сейчас, в основном люди с левыми убеждениями, которые говорят, что главная проблема — не неонацизм, а отсутствие демократии в стране.

Но в политику и социальные инициативы идут не все. Другую сторону упадка антифашизма показывает Укроп. «Антифашизм выродился в субкультуру. Раньше становились рэперами и металлистами, а сейчас антифашистами и националистами. Многие меняют стороны по несколько раз, как когда-то слушали сначала Onyx, потом «Металлику», а потом снова Onyx, — смеется Укроп и рассказывает показательную, по его мнению, историю. — Одной 16-летней девочке, которая решила стать антифашисткой, боны дали сипов (избили — прим. «Ленты.ру»), но потом один из них, 16-летний пацан, в нее влюбился и написал под ее окнами: “Лена, прости нас. Боны”».

Чем все закончилось

К 2013 году сплоченное антифашистское движение распалось на группы, каждая из которых занимается чем-то своим. Кто-то пошел в политику, кто-то уехал в эмиграцию, кто-то занялся социальной работой, а кто-то продолжает играть хардкор.

Политик

Это сейчас Алексей Гаскаров — солидно выглядящий мужчина, который заседает в Координационном совете оппозиции и ходит на совещания в синем клетчатом костюме и бордовом галстуке. Раньше он был футбольным фанатом, но ему сразу не понравилось, когда «сотня дебилов» по дороге «на выезд» выкидывала из электрички любого человека нерусской внешности.

«Я стал интересоваться политикой, узнавать, что вообще происходит, и еще в школе мне стали близки левые взгляды. На одной первомайской демонстрации среди кучи безумных бабок и сталинистов я случайно увидел чувака, который продавал журнал «Автоном» — молодежный журнал, который писал о политике. Тогда движение было на сто процентов неполитизированное, но так как все музыкальные и культурные веяния шли через левацкие журналы, где писали про европейских антифа, это постепенно перенималось, и так появились R.A.S.H. (Red & Anarchist Skinheads — «Лента.ру») и S.H.A.R.P.», — рассказывает Гаскаров.

Он признает, что до сих пор остается намного более левым, чем большинство его товарищей по движению. При этом сам Гаскаров и его единомышленники не являются «чистыми леваками». «Нам близко чувство социальной ответственности, но не просто отнять и поделить. Но у нас, конечно, есть врожденное понимание, что мы типа левые, так как нам близки ценности свободы, равенства и демократии, мы хотим, чтобы в обществе у всех были равные возможности, и мы за прогрессивную шкалу налогов. Мы не против частной собственности, людям нельзя запрещать бизнесом заниматься», — говорит антифашист. В ходе разговора он все время говорит «мы думаем», «мы считаем», но на уточняющий вопрос признается, что речь идет примерно о трех-пяти его сторонниках.

Классических левых — например, координатора «Левого фронта» Сергея Удальцова — Гаскаров поддерживает не полностью. «Мы сталкивались с ним во времена “Авангарда красной молодежи”, приходили к ним на собрание, а там реально трэш — в анпиловском офисе сидят в ряд активисты, на трибуну выходит Удальцов и начинает: “Товарищи”. Полный п***ец. Мы, конечно, далеки от всего этого были», — вспоминает Гаскаров. Удальцова он называет «профессиональным акционистом» — и не понимает, в чем состоят его другие «компетенции».

Гаскаров учился в Финансовой академии, где защитил диплом про налог Тобина (налог на финансовые спекуляции), потом делал софт для планирования малого бизнеса, а сейчас занимается консалтингом.

По мнению Гаскарова, при Путине в России «реализуется жесткая неолиберальная модель», правительство выступает за дерегулирование и не вмешивается в происходящее на рынке. Он видит в этом и свои плюсы, которые отмечает не каждый левый. «Все реализуется с максимальным благоприятствованием бизнесу. У нас есть веганский магазин на Чистых прудах, в Жуковском мы кофейню открываем. Все говорят, что прессуют бизнес, но на мелком уровне все очень просто», — говорит Гаскаров.

Осенью 2012 года Гаскаров как самый известный в России антифашист пошел в Координационный совет оппозиции. «Нет такого, что я лидер антифашистского движения, наоборот, меня большая часть людей вообще не воспринимает из-за того, что я в КС сижу и еще что-то такое делаю», — рассказывает Гаскаров. Мотивацию вхождения в КС, где ему приходится сидеть за одним столом с националистами, Гаскаров объясняет так: «Конечно, КС нам чужд, как чуждо любое движение, где есть лидер, но логично, чтобы наш голос там был, ведь для нас суперважны ценности создания конкурентного пространства и какое-то противодействие Кремлю».

Музыкант-анархист

«Как можно отойти от осознания справедливости? Можно ли отойти от того, что ты понимаешь, что такое хорошо или плохо? Можно ли отойти от моральных человеческих качеств? Я считаю, что нельзя», — с возмущением отвечает мне Укроп, которого я неловко спрашиваю о том, находится ли он по-прежнему в «движе».

Укроп сидит передо мной в спортивном костюме и «бандитской» кепке на фудкорте торгового центра (в «Макдоналдс» он идти отказался по идеологическим соображениям) — представить его заседающим в Координационном совете оппозиции невозможно. Да он туда и не стремится, хотя в его голове роится явно больше оригинальных мыслей, чем у большинства членов КС.

Он ненавидит государство, ментов и капитализм. «Если капитализм был движущей силой 200 лет назад, то сейчас это якорь. Государство было хорошей штукой, защищающей людей труда, которые обосновались на земле, от безумных кочевников, которые ничего не хотели делать. Но сейчас государство — это вещь в себе, которая живет своими интересами и ставит их выше интересов общества и личности. Мы можем это видеть из законодательства», — объясняет Укроп.

«Выше, выше черный флаг?» — цитирую ему строчку одной из самых известных анархических песен. Укроп отвечает, что это квинтэссенция его идеи. «Чтобы ее осознать, нужно иметь представление о горизонтальной структуре общества, нужно понимать, что они работают более эффективно, чем иерархические структуры. Один человек может сделать что-то одно, два человека могут родить третьего, а тысяча человек может на миллионы веков след в истории оставить», — говорит Укроп. Лучшим примером такой горизонтальной структуры Укроп считает антифашистское движение. «Я счастлив, что не был лентяем и поучаствовал в этом. А то ведь есть же люди, которые, например, не ходили в 1991 году к Белому дому, а допустим, “Лебединое озеро” смотрели. Я же считал, что нужно помогать слабым, и что я должен других до своего уровня дотягивать, чтобы не жить в обществе баранов, которым нужны мама и папа, чтобы попу подтереть», — декламирует Укроп.

Он и сам недавно стал отцом. Укроп так воспитывает сына, чтобы он, если «сядет в тюрьму, умрет или куда-то пропадет», был «не сволочью, падалью и г*вном, а высокоморальным хорошим чуваком» — и «чтобы все хотели с ним общаться, жить и путешествовать, а быть противными, мерзкими и гадкими не хотели бы».

У Укропа нет постоянной работы, потому что ему не нравится рано вставать и работать пять дней в неделю. Свой род занятий он называет «трудовым фрилансом» — подрабатывает грузчиком, курьером, иногда звукорежиссером. К обычной офисной работе Укроп испытывает явное презрение: «В какой-то момент приходишь к осознанию, что государство тормозит общество, делает человека хуже, заставляет его проживать свою жизнь, например, постоянно ставя печати на бумажках. Вот тебе нужен новый паспорт, а есть же человек, который 365 дней в году выдает паспорта, перебирает бумажки. Никому нельзя такой судьбы дать вообще! К сожалению, у нас есть экономическое рабство, которое заставило их работать в этом ужасе ради получения денег, и это должно исчезнуть», — проповедует Укроп. И он знает, как это сделать.

Во-первых, общество должно стать свободным и начать само решать свои проблемы. «Советский Союз лишил нас общественного иммунитета, паразит в лице государства пробрался так глубоко, что люди сами даже в турпоход пойти не могут, а ищут организатора, чтобы он разработал маршрут и дал список необходимых вещей. Где гарантия, что другие люди будут решать наши проблемы, а не свои? Как ЖКХ мы отдали управляющим компаниям, а они отмывают бабки на свет, на газ, на воду, а мы как жильцы ничего не решаем», — горячится Укроп и тут же добавляет, что еще одна реальная проблема — это «точечное расселение людей, чтобы они не могли объединиться, ведь добираться до друзей минимум полчаса».

Во-вторых, по учению Укропа, нужно поменять принципы функционирования общества. «Люди перестанут воровать, когда воровать будет невыгодно, а невыгодно станет, когда можно будет просто взять», — объясняет анархист. Сделать общество, когда все и всем будет доступно легко. «Мы видим полно бутиков, которые не продают одежду. Они лучше через год сделают скидку, через два еще одну, а потом выбросят или утилизируют одежду, но они никогда не отдадут ее бездомным», — негодует анархист.

Он уверен, что построить дивный новый мир могут несколько программистов и хорошая транспортная компания. «Это будет общество из рук в руки. Школа напишет, что ей нужны парты, а завод по производству парт сразу отправит ей парты. В капитализме же все работает так: мы отдали деньги за парты наверх, там их разграбили, поделили остатки, дали часть школе, там директор пограбил, выставил заказ на тендер, завод произвел парты, отдал компании, она сделала накрутку, отдала шести разным компаниям, все шесть сделали накрутку, подали на тендер — и кто заплатил больше взятку, тот выиграл тендер. Мой друг может легко написать такую программу», — тараторит Укроп и делает большой глоток американо.

В антифашистской тусовке Укроп известен как автор песен, он поет в группе Change The World Without Taking Power. Песни у них весьма боевые — например, «Я иду взрывать приемную ФСБ!» CTWTP выступает с концертами в Москве три-четыре раза в месяц и скоро выпустит уже шестой альбом. Но денег музыканты на этом не зарабатывают принципиально. «В моем райдере, — шутит Укроп, — указано, что мероприятие должно быть не ради коммерческой прибыли, а ради сбора средств сидящим в тюрьме или помощи детдому».

Народник

Социальный аспект в движении антифашистов присутствовал с самого начала. Когда музыкант Тимур Качарава получил смертельный удар ножом, он как раз возвращался с очередной акции Food not bombs. Суть этой кампании в том, чтобы накормить каждого голодного вегетарианской едой. Впрочем, сейчас российские антифа это дело уже забросили.

Паша, который просит его ни в коем случае антифашистом не называть, немного презрительно обзывает Food not bombs «субкультурщиной». «Я оттуда свалил, когда на раздаче еды бездомные начали за нее драться. Тогда я понял, что это неэффективно, и мир так к лучшему не изменить, а только потешишь самолюбие», — рассказывает Паша.

Сейчас Паша и его товарищи носят еду и воду женщинам, живущим в общежитии «Московского шелка» в Большом Саввинском переулке. 19 января 2013 года местный ЧОП, который в интересах собственника пытается выселить жильцов из помещения, закрыл перед группой антифашистов ворота, после чего произошла потасовка. Разозленные антифа избили чоповцев; двоим активистам теперь грозит уголовное наказание.

В конце беседы он попросил меня упоминать его как Паша Черный Передел — и сам засмеялся своей шутке. Он немного полноват, одет в бывалое синее поло, у него рыжеватая борода, в общении он почти сразу располагает к себе своим простодушием. Общежитиями Паша Черный Передел с друзьями начал заниматься не так давно (катализатором новой социальной активности стали Химки). В декабре 2012-го кто-то узнал, что в общежитии на Бауманской избили пенсионерку. На место выдвинулся отряд антифашистов, «чтобы разобраться в ситуации, помочь людям, может, и материально, выразить солидарность с ними в какой-то форме». Выяснилось, что избил женщину человек по фамилии Хромов, которому парни в не самых цензурных выражениях указали на его место.

В той общаге антифашисты узнали и про ситуацию в «Мосшелке», о чем «Лента.ру» недавно подробно писала. Я спрашиваю Пашу, стоило ли драться с чоповцами, если теперь двух его товарищей, весьма вероятно, ждет тюрьма. «Во-первых, что же — нужно, когда на тебя оказывается физическое воздействие, лечь, свернуться калачиком и сказать “П**дите меня, только не обоссыте?” А с другой стороны, если бы не было экшна, то получило ли бы это дело такой резонанс? Правозащитники ходят уже несколько лет к этим еб**ым чиновникам, капиталистам, просят чего-то, пишут жалобы, а толку нет», — объясняет Паша.

Паша Черный Передел и сам уже давно готов отправиться в тюрьму — и даже придумал, чем там будет заниматься. «После смерти Костолома я понял, что эффективно давить на систему можно только выходя за ее рамки, так как в ней даже потребности людей в жилье не обеспечивают», — говорит Паша.

На мои робкие вопросы о нарушении на «Мосшелке» права частной собственности, он смотрит на меня как на дебила и усмехается: «Частная собственность? Ты же понимаешь, что мы все анархисты и социалисты, и для нас она не является авторитетной вещью». Несмотря на мои неоднократные просьбы назвать еще примеры социально ответственной деятельности антифа, Паше с трудом — помимо двух общежитий — удается вспомнить еще только про парк «Лосиный остров». «Парком сейчас управляет чувак, который напрямую связан с Минприроды. Он считает парк своей собственностью и делает там, что захочет. Они незаконно вырубили кусок леса и обустроили свалку. Мы скорешились с группой экологов и пошли на а-ля экскурсию, начали фоткать, тут же вышли братки и случился конфликт», — пересказывает события Паша. Звучит не очень серьезно.

Паша, как и многие члены движения, которое ему больше всего нравится называть народническим, из хорошей семьи. Мама — учитель, и сам он в детстве читал много книжек, а теперь старается образовывать товарищей по движению. За час интервью он успевает засыпать меня различными левацкими теориями.

Он работает в бэк-офисе магазина «Бенеттон», и я не могу не спросить его, каково это для убежденного социалиста. «Я существую в рамках капиталистической системы, и если я скажу “нахрен эту систему” и уйду в лес жить, пройдет несколько лет, и система придет ко мне рубить лес, чтобы его продавать», — говорит он.

Паша Черный Передел идет дальше и сравнивает себя с Энгельсом, который обеспечивал Маркса. «Он вынужден был работать коммерческим директором в фирме своего отца, работу свою он ненавидел. Наверное, я ее также ненавижу, но мы поставлены в определенные условия, в которых должны существовать», — говорит Паша. За неимением нового Маркса он помогает родителям и товарищам по движению, скидывается на адвокатов для сидящих товарищей и на покупку обогревателей в общежитие, где отключили отопление.

В конце беседы я спрашиваю его, кто же он и его товарищи, если не антифашисты. «Мы анархисты, социалисты, народники, хотя названия нового быть не может, пока не сформировалась новая левая идентичность. Нужен синтез современного научного подхода, который Маркс использовал, хотя этика Кропоткина должна быть в этот синтез включена. Какими бы мы ни были материалистами, важность идеального нельзя списывать со счетов, так как человек — это существо мыслящее», — говорит он. «Хочется верить», — отвечаю я, и Паша Черный Передел долго заливисто смеется.

Эмигрант

Вышедшая в 2009 году повесть Петра Косово «Исход» (книга опубликована под псевдонимом DJ Stalingrad) — пожалуй, наиболее авторитетный источник знаний о жизни антифашистов в середине нулевых. По прошествии четырех лет Петр говорит о книге весьма неохотно, называя ее «неактуальной».

Сейчас Косово живет в Испании и, пока он разговаривает со мной по скайпу, за его окном периодически звонят церковные колокола. Он покинул Россию после акции в Химках, так как власти подозревают его в организации беспорядков около здания химкинской администрации. В августе Косово был задержан в Испании по запросу РФ и ордеру Интерпола, несмотря на полученный ранее в Финляндии статус политического беженца.

«Когда меня недавно арестовали, то я понял, что Россия и так ближе ко мне, чем я думал», — смеется Петр. Возвращаться обратно он хочет не слишком, говорит, что «осознает свою космполитичность», что «нет национальных различий, только социальные», и «если поскрести, то все люди во всем мире одинаковые». Его друг и еще один эмигрировавший антифашист Денис Солопов живет в Голландии и, по словам Петра, только недавно выучил голландский, потому что на протяжении двух лет только и делал, что помогал товарищам решать проблемы в Москве и раздавал интервью.

Петр уверен, что разделение антифа на группировки — это неинтересный взгляд на проблему. «Интересно, что в России в девяностых и нулевых существует некий пласт людей из советских интеллигентных семей, не принадлежащих к элите, не живущих на Фрунзенской и не учащихся в 57-й школе, которые не находят себе места в стране третьего мира», — говорит Петр. Такие люди были предназначены, чтобы жить, например, в финской социал-демократии 1970-х, а вынуждены обитать в Пуэрто-Рико.

Язык родителей из советской трудовой интеллигенции, электриков, читавших толстые журналы, не соответствовал девяностым, поэтому молодежь, по мнению Петра, искала новые ценности и выбирала между стандартным поведением — «торговать мобилами, отжимать деньги у младшеклассников, отращивать морду, бухать и смотреть телик». Но у детей интеллигенции с помощью советских мультфильмов был заложен высокий уровень социального и этического сознания. «Уровень “Простоквашино” был выше на сто баллов. И либо ты оставался в нем, либо опускался в общество третьего мира. Большинство поддались искушению и стали очень плохими людьми, недостойными подарков на Новый год, но многие остались нормальными», — уверяет Петр.

Люди, не предавшие «Простоквашино», по терминологии Косово, и есть антифа, хотя на этом названии он, как и его товарищи, уже не настаивает. «Это просто слой людей, которые отказываются жить в третьем мире. Мы выбрали принадлежность к общемировому стандарту, и оказалось, что язык и социальные ценности панка, хардкора и альтернативных сообществ адекватны российской действительности», — говорит Косово. Власти «предавших мультфильмы» и убивающих «черных» людей поддерживают, поскольку это нормальный атрибут страны третьего мира. Но есть в России и свои плюсы, уверен Косово: «Гигантская, неуправляемая, дико коррумпированная махина, где кто угодно может делать что угодно, очень удобна для любого движа».

Петр, нашедший кров в Испании, утверждает, что самые приятные для него новости из России — это когда какие-то жильцы скооперировались, возник какой-то профсоюз. По его мнению, люди, у которых есть социальная совесть, должны строить свою систему вне государства, «чтобы не быть запачканным, ведь нельзя опустить что-то в стакан говна, чтобы оно осталось чистым».

По словам Косово, антифашизм будет существовать всегда, но называться, может, будет и по-другому. Например, новые антифашисты могут стать антидогхантерами. «Половина моих знакомых уже в антидогхантерах», — смеется Косово. Он говорит, что догхантеры «подтверждают его антропологические выкладки, что существуют социальные различия». «Когда смотришь на фотографии догхантеров, то видишь, что это те же самые боны с такими же мордами, шутками и стилистическими оборотами. Похоже, что нас ждет бесконечная война хаоса против нормальных людей», — резюмирует Петр.

Илья Азар специальный корреспондент «Ленты.ру»

Journal Issue – Pipss.org – Police Brutality & Police Reform in Russia & the CIS – Nov. 2012

The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies, Pipss.revues.org – Issue 13 – Police Brutality & Police Reform in Russia & the CIS – http://pipss.revues.org/3813

Introduction, by Anne Le Huérou

 

Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Articles (5)

· Mark Galeotti, 
” Purges, Power and Purpose: Medvedev’s 2011 police reforms “

· Boris Gladarev, 
” Russian Police before the 2010-2011 Reform: A Police Officer’s Perspective “

· Yulia Chistyakova et Annette Robertson , 
”Youtube Cops and Power Without Limits : Understanding Police Violence in 21st Century Russia”

· Perrine Poupin, 
” « Démocratie dirigée » et manifestations protestataires de rue à Moscou : quelle partition joue la police ? [« Planned Democracy » and Street Protest Marches in Moscow : What Musical Score is Playing the Police?] “

· Kornely Kakachia et Liam O’Shea, 
” Why does police reform appear to have been more successful in Georgia than in Kyrgyzstan or Russia? “

Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Conversations (2)

· « […] Local police officers are accused of violence […] but case officers have an opportunity to commit acts of violence with impunity » – Interview with Ekaterina Khozhdaeva, Associate Professor in Sociology, Kazan ” – Interview conducted by Anne Le Huérou et Elisabeth Sieca-Kozlowski

· « Nowadays, the [Kyrgyz] Police force exhibits all signs of crisis of the system » – E-mail interview with Alexander Zelichenko, former colonel of the Kyrgyz Police, Director of the Central-Asian Drug Policy Center – Interview conducted by Anne Le Huérou et Elisabeth Sieca-Kozlowski


Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Document (1)

· Natalia Taubina, 
” Russie : la société civile et le système répressif avant le début officiel de la réforme [Russia : Civil Society and the Law Enforcement System Prior to the Official Initiation of the Reform] “


 Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Bibliography

· ” E. Sieca-Kozlowski , A Suggested Bibliography


Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Book Reviews (5)

· 
P. Hagenloh, Stalin’s Police. Public order and mass repression in the USSR, 1926-1941 “, reviewed by F.-X. Nérard

· M. Galeotti (Ed.), The Politics of Security in Modern Russia “, reviewed by E. Bertrand

· B. Taylor, State Building in Putin’s Russia. Policing and Coercion after Communism, reviewed by G.Favarel-Garrigues

· Fond “Obshchestvennii verdict”, Reforma militsiia: otsenki i ozhidaniia grazhdan: resultaty sotsiologicheskikh issledovanii i kommentarii ekspertov , reviewed by A. Robertson

· V. Voronkov, B. Gladarev, L. Sagitova, Militsiia i etnicheskie migranty: praktiki vzaimodeistviia, reviewed by A. Regamey

 

Elisabeth Kozlowski
The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies

Oh You, Lucky Ones (On Justice, in French)

Selon les statistiques officielles, les tribunaux russes ne rendent quasiment aucun verdict d’acquittement : pas plus de 0,7% du total. La journaliste Svetlana Reiter consacre dans le numéro du 7 février 2012 du journal Bolshoi Gorod un long article à cette question. Elle revient sur les cas de quelques chanceux qui ont réussi à se faire acquitter, et mène une enquête pour comprendre les raisons de ce nombre dérisoire d’acquittement. En lien avec la journée d’étude du 10 mai 2012 consacrée à la justice, nous présentons ici une synthèse de son article (les parties traduites intégralement ou les citations sont entre guillemet, le reste correspond à un résumé de l’enquête. Les notes ont été ajoutées lors de la traduction et visent à faciliter la lecture des lecteurs français).

***

L’article s’ouvre par le cas de Murat Garabaev. Ce citoyen russe travaille plusieurs années comme comptable dans la banque centrale du Turkménistan, avant de revenir à Moscou en 2002. Peu après, il est arrêté par les autorités russes sur demande du Turkménistan, qui l’accusent d’avoir détourné 40 millions de dollars de la banque grâce au système de transfert SWIFT auquel Garabaev n’avait en réalité pas accès. Un de ses coaccusés, recherché pour ce détournement, est retrouvé mort à Saint Petersbourg. Garabaev passera deux mois et demi dans une prison d’Ashkhabad, au Turkmenistan, où il est régulièrement passé à tabac pour qu’il avoue sa culpabilité.

Son avocate, Anna Stavistkaia, envoie plusieurs requêtes à la Cour Européenne des droits de l’Homme est Garabaev, accusé d’escroquerie, est finalement jugé en 2004 devant le tribunal du quartier Zamoskvoreche de Moscou. L’accusation repose sur une copie des bordereaux de transfert et de son billet d’avion Ashkhabad-Moscou de 2002. Contre l’avis du procureur, qui réclame 8 ans, la juge Irina Vasina acquitte Garabaev. Selon Anna Stavitskaia : « tout d’abord il n’y avait aucune preuve de la culpabilité de Mourad. Deuxièmement, les autorités s’étaient ridiculisées en extradant un de leurs propres citoyens, et la CEDH avait appliqué la procédure d’urgence dans cette affaire. Le pouvoir ne voulant pas perdre complètement la face, ils ont été obligés de l’acquitter ».

L’avocate Anna Stavitskaia a cinq verdicts d’acquittement à son actif, trois rendus par un jury populaire, deux après une intervention de la CEDH – un maximum selon la journaliste Svetlana Reiter : les autres avocats qu’elle a rencontrés n’en ont pas plus d’un.

***

La journaliste rencontre d’abord Anna Usacheva, qui avait en 2005 publié un article dans Gazeta où elle dénonçait le biais accusatoire de la justice russe et le chiffre dérisoire de 0,7% de verdicts d’acquittements. Anna Usacheva est devenue porte-parole du tribunal de la ville de Moscou, et ce chiffre lui semble maintenant tout à fait justifié : « il vous semble que c’est peu, demande Usacheva en nous fixant sévèrement. Mais de quoi témoigne, à votre avis, un nombre élevé d’acquittements ? Vous ne savez pas ? Je vais vous le dire. Cela signifie que l’instruction a été mal conduite ».

Anna Usacheva développe cette pensée sur son blog : « Si les statistiques judiciaires nous donnaient un nombre d’acquittements semblable au nombre de condamnations, alors c’est tout notre système d’instruction et d’enquête qu’il faudrait mettre à bas, et le plus vite possible. Cela voudrait dire qu’une personne a été poursuivie et accusée illégalement. Autrement dit l’Etat, par le biais des personnes chargées de l’instruction, se serait trompé en mettant en cause sa responsabilité ».  Selon cette logique conclut S. Reiter, « un verdict d’acquittement, c’est en réalité une faute de l’enquête, et non pas une victoire de la justice au même titre qu’une condamnation ».

La même logique transparaît dans les arguments de Dmitri Fomin, adjoint au président du Tribunal de la ville de Moscou, juge depuis 16 ans : « L’enquête est menée par un enquêteur (sledovatel), un juriste avec une éducation supérieure. Au-dessus de lui, le responsable du département de l’instruction (sledstvenny otdel) et le procureur chargé de la surveiller directement (nadziraiushi prokuror), et enfin le procureur qui rédige l’acte d’accusation1. Pendant quelques mois, l’affaire est examinée afin qu’elle puisse passer devant un tribunal (40% des affaires sont écartées au stade de l’enquête), et pour tous ceux qui s’en s’ont occupé, un verdict d’acquittement c’est un gros échec, ça peut aller jusqu’à leur faire perdre leur travail. Ensuite, l’affaire arrive devant le tribunal. Quatre juristes l’ont examinée et vérifiée de tous les côtés. Et qu’est-ce que ça voudrait dire ? Qu’un autre juriste, un juge, leur dise “vous avez mal évalué la situation”. Au nom de quoi ? »

En effet, tente de comprendre Svetlana Reiter « si on se met à la place des juges, humainement, c’est embarrassant : des gens ont fait un travail colossal, les procédures formelles sont respectées – témoins, protocoles, accusé, le dossier en plusieurs tomes – tout est à sa place. Et quoi, moi, un juriste, je remettrai en cause le professionnalisme des autres juristes, et tout ça uniquement parce qu’à l’institut j’ai choisi une autre spécialisation ? Mais si on y réfléchit bien, c’est une logique contre-nature. C’est comme si un médecin vous faisait un diagnostic, et que le médecin suivant, voyant que le diagnostic n’est pas bon, continue néanmoins à vous soigner selon l’anamnèse initiale, sans faire d’autres analyses ».

***

Le cas de Dmitri Litovchenko est représentatif de cette logique absurde. En novembre 2009, il est accusé de tentative de vol de pneus dans le quartier de Tchertanovo, où il n’a jamais mis les pieds. Les deux hommes arrêtés lors de ce vol ont avoué qu’ils étaient avec un troisième homme nommé Dmitri Litovchenko qui habite du côté de Biriulevo. Il y a 70 Dmitri Litovchenko à Moscou, mais seul l’un d’entre eux est officiellement enregistré à Biriulevo. Cela a semblé suffisant aux enquêteurs, mais aussi à la juge Tiurkina du tribunal du quartier de Tchertanovo. Le 29 octobre 2010, elle le condamne à un an avec sursis pour tentative de vol.

« On a présenté toutes les preuves, explique Litovchenko : j’avais un alibi, j’avais passé la nuit du 1er octobre à discuter avec ma copine sur le réseau social V kontakte, j’avais des témoins en ma faveur, et Romanov [un des co-accusés], a dit qu’il ne me connaissait pas et qu’il parlait de quelqu’un d’autre – Tiurkina m’a déclaré coupable. J’ai déposé une demande en cassation au tribunal de la ville de Moscou, mais le jugement a été maintenu ». Ce n’est qu’après que ses parents (journaliste et traducteur militaire) ont réussi à obtenir un rendez-vous avec un des adjoints au président du tribunal de la ville de Moscou que le 20 mai 2011 le verdict a été annulé.

Pour l’avocate Anna Stavitskaia, « les enquêteurs savent que quelle que soit le torchon qu’ils présentent, le juge déclarera l’accusé coupable, parce que du point de vue du juge, l’enquête ne peut pas se tromper. Les très rares cas d’acquittement, on peut les expliquer comme ça : “moi, juge, j’ai prononcé un acquittement non pas parce que les matériaux présentés me permettent de conclure à l’innocence de l’accusé, mais parce que les enquêteurs ont travaillé n’importe comment, dans le dossier il y a plein d’âneries évidentes, et voilà, j’ai dû acquitter le prévenu.” »

***

Asmik Novikova, de la Public Verdict Foundation, met le doigt sur une autre explication, le système d’évaluation des enquêteurs. Des recherches qu’elle a mené dans plusieurs régions de Russie sur le travail du Comité d’enquête2, elle tire les conclusions suivantes : « Toute personne qui travaille dans le Comité d’enquête connait le fameux tableau d’évaluation (reitingovaia tablitsa), dans lequel sont notées les activités de chaque département et de chaque enquêteur. Il y a un certain nombre de critères, les premiers étant ceux qui ont le plus de poids. Et le critère le plus valorisé, considéré comme le plus positif est justement le nombre d’enquête ayant conclu à une mise en accusations renvoyées devant le tribunal ; et non pas simplement le nombre d’affaires transmises par les enquêteurs au tribunal. Cela veut dire que tu es un bon enquêteur si chaque affaire que tu mènes et qui est envoyée au tribunal conclut à la culpabilité d’un des accusés. Cela prouve qu’en tant qu’enquêteur (sledovatel) tu n’as pas participé pour rien, tu n’as pas mis des gens en détention provisoire pour rien, tu n’as pas usé tes fonds de culotte pour rien ». Dans ce même tableau, le critère « non-lieu en raison de circonstances permettant la réhabilitation de la personne mise en examen » a quasiment le poids le plus faible.

« Les juges ne veulent pas mettre les procureurs dans l’embarras, ce sont des gens qui leurs sont proches socialement, une part significative de ces juges sont eux-mêmes d’anciens procureurs, ils vont à la chasse ensemble, ils boivent ensemble de la vodka lors de fêtes. Surtout dans les petites villes. A Ulianovsk, il y un bania qui dépend du tribunal, ils vont ensemble au sauna », explique Sergei Pashin3. Après avoir dirigé la réforme judiciaire sous Eltsine, Sergei Pashin a travaillé comme juge au tribunal de la ville de Moscou, où il a rendu près de 7% de verdicts d’acquittement. Il ne cache pas que les relations avec ses collègues n’étaient pas simples, et en 2001 il a quitté le tribunal de Moscou. « Selon les statistiques, explique Pashin, si un tribunal de quartier rend un verdict d’acquittement, il a 35 à 40% de chances d’être annulé. Une condamnation n’est annulée que dans 2% des cas ».

***

Selon les avocats, ces acquittements concernent le plus souvent les affaires domestiques, qui semblent tellement simples que les enquêteurs ne prennent pas la peine de verrouiller l’affaire, et où un avocat peut avoir une chance de jouer son rôle. Ainsi dans le cas de Natalia Mitrofanova, qui a tué son mari, Genadi, qui la battait depuis plusieurs années.

Le 30 juin 2010, Natalia Mitrofanova échappe à son mari qui la bat violemment et réussit à appeler la police. Celle-ci emmène l’homme pour deux heures, puis le laisse repartir. Genadi revient, pris de boisson, et commence à étrangler sa femme puis à la menacer d’un couteau, dont elle réussit à se saisir et avec lequel elle le frappe. Réalisant qu’elle l’a tué, elle appelle immédiatement le commissariat. Elle est accusée de meurtre avec préméditation. Selon son avocat, les principaux témoins n’ont pas été interrogés, l’expertise alcoolique de la victime a été faite en violation de toutes les règles, les photos montrant les traces de coups et d’étranglement de Mitrofanova ont été ignorées, et seuls les éléments à charge contre elle ont été retenus par les enquêteurs. Ceux-ci ne mentionnent pas dans le dossier le fait qu’elle avait elle-même appelé la police pour se dénoncer.

Le 24 décembre 2010, la juge du tribunal régional de Tcheremushki la condamne à un an et quatre mois de détention pour « meurtre avec dépassement des limites de la légitime défense ». Le fait que la juge n’ait pas considéré le meurtre comme prémédité est considéré comme une victoire par l’avocat, qui tente de dissuader sa cliente d’aller plus loin. Celle-ci porte cependant  l’affaire en appel, et le 10 juin 2011, après près d’un an en détention, elle est acquittée pour avoir choisi une mesure de légitime défense correspondant aux menaces pesant sur sa vie.

***

Svetlana Reiter rapporte ensuite un dialogue entre le président russe Dmitri Medvedev et la juriste Mara Poliakova, qui a eu lieu en 2009 lors du Conseil pour le développement de la société civile et des droits de l’homme.

« Poliakova : les juges fédéraux ont peur de rendre des verdicts d’acquittement, ils ferment les yeux sur les faiblesses de l’enquête, ignorent les arguments de la défense. Selon les données du département de la justice pour 2008, les juges ne prononcent que 0,8% d’acquittements, et parmi eux 40% sont ensuite annulés. En tant que juriste spécialiste des procédures judiciaires je peux vous dire que tout cela a lieu sur fond d’enquêtes de faible qualité. La justice, dans ces cas-là, est sacrifiée aux exigences de la statistique. Et les statistiques exigées au sein des forces de l’ordre ont un effet encore plus néfaste. C’est une situation très inquiétante. Il semble qu’il y a un besoin urgent de changer les critères d’évaluation de leur activité.

Medvedev : Merci, Mara Federovna. Honnêtement, la seule chose que je n’ai pas comprise dans votre intervention, ou peut-être ai-je mal entendu, combien avez-vous dit qu’il y avait d’acquittements ?

Poliakova : 0,8%

Medvedev : Je ne pense pas que ce chiffre soit exact. Bien sûr, je vérifierai, moi qui suis juriste cela pique ma curiosité. Je vais téléphoner au Président de la Cour Suprême

Poliakova : Ce sont les données du département de la justice

Medvedev : Nous avons des chiffres un peu différents, ce n’est pas 0,8%. Mais je vérifierai, cela m’intéresse. Parce qu’en réalité, c’est un indicateur très intéressant de l’attitude des juges face à leurs obligations. En effet, où est le problème ? Il est parfois psychologique. Un acquittement, par essence, c’est opposer la position du juge à la position des enquêteurs. Et les juges ont souvent du mal à adopter cette position ».

Les doutes exprimés par le président russe sur les chiffres poussent la journaliste à donner des précisions supplémentaires. Si l’on prend les statistiques de Moscou en 2011 : les tribunaux de quartier ont examiné 35625 affaires, 239 accusés ont été acquittés, et 28 963 condamnés. Mais selon la porte-parole du tribunal de Moscou Anna Usacheva, il ne faut pas inclure dans ces statistiques toutes les affaires où l’accusé plaide coupable et où le juge ne va pas, par définition, l’acquitter. C’est donc sur la base des 17680 affaires examinées par les juges hors de ces « procédures spéciales  » (osoby poriadok, cad. accord préalable avec la justice, cf infra) qu’il faut établir le pourcentage d’acquittement, qui « s’élève » du coup à 1,4% des affaires.

***

Cette question de la « procédures spéciales »4 pose de nombreux problèmes selon l’avocate Alisa Turova. Elle défend des accusés dans une affaire où, sur 17 personnes, 3 ont plaidé coupable avant le début du procès, et 5 ont signé un « accord préalable au procès (dosudebnoe soglashenie) » dans lequel non seulement ils reconnaissent leur culpabilité, mais acceptent de collaborer avec les enquêteurs et de désigner leurs complices. Avant même le début du procès, 8 condamnations ont été prononcées.

« Ces accords, c’est un appel à la dénonciation, martèle Turova. Nous attendions à ce que la procédure soit construite selon le principe de l’accord avec la justice à l’américaine, mais là-bas, la procédure contradictoire entre les parties est tout à fait différente, et les avocats américains ont des pouvoirs beaucoup plus élevés, en particulier en ce qui concerne la recherche des preuves avant le jugement. Ils peuvent engager des détectives privés, interroger les témoins, et comparer leurs éléments avec ceux de l’accusation afin d’arriver à un compromis. Ici, les avocats ne peuvent pas mener leur propre enquête, et l’accusation dit immédiatement aux accusés : “donne-nous Vasia, Petia, Kolia, pas grave que tu les connaisses ou non, mais donne nous juste des noms, et on te réduit ta peine ” ». Selon Turova, ces accords préalables n’aboutissent en définitive qu’à faire condamner des figurants, comme dans l’affaire où elle intervient : une jeune secrétaire risque jusqu’à cinq ans et demi de prison simplement pour avoir travaillé dans un département dont l’ensemble des membres a été dénoncé par ceux qui ont signé un accord préalable.

***

Les pourcentages d’acquittement sont encore plus faibles dans le reste de la Russie qu’à Moscou – même si l’on ne prend pas en compte les affaires jugées en procédure spéciale. Pour la première moitié de 2011, 408 452 personnes sont passées en jugement, 4587 personnes ont été acquittées et 403 865 condamnées. 244 661 affaires, soit près de 60%, ont été examinées selon les procédures spéciales. Par comparaison, aux Etats Unis 2 448 998 affaires ont été examinées, dont 80% selon la procédure de « plea bargaining » ; pour les autres affaires, le pourcentage d’acquittement atteint 18%, et 95 % de ces affaires ont été entendues par des jurys.

Le principe des jurys populaires est défendu par de nombreux juristes, comme Mara Poliakova, pour laquelle les jurés ont plusieurs avantages : ils prennent le temps de rentrer dans les détails, n’ont pas peur du pouvoir et ont un taux d’acquittement plus proche de ce qu’il devrait être. Cependant, le nombre d’affaires examiné par les jurys populaires va en s’amenuisant, car ils ne peuvent plus entendre d’affaires d’espionnage, de terrorisme ou de haute trahison, et ils pourraient se voir retirer également les affaires de banditisme et de crime organisé. Les jurys populaires examinent actuellement entre 500 et 600 affaires par an.

***

L’affaire de Mikhail Stukalov a commencé lorsque ce jeune homme de 22 ans, sortant avec quelques amis à 4 heures du matin d’une boite de nuit à Zelenograd (près de Moscou), voit des policiers frapper un jeune homme à coups de crosse. Son ami Sacha intervient, et, comme le raconte Mikhaïl « ils ont frappé Sacha d’un coup de genou à la tête, j’ai essayé de m’interposer, je leur ai demandé : pourquoi ?, et ils ont commencé à s’en prendre à moi aussi ».

De l’acte d’accusation transmis à la fin de l’été au tribunal de Zelenograd, il ressort que Stukalov aurait employé la violence contre les forces de l’ordre, se jetant sur le policier A. V Esin, et lui frappant plusieurs fois la tête par terre. En même temps « il a proféré des jurons, affirmant qu’il entretenait des relations sexuelles avec les policiers, entendant par-là non pas la victime [cad le policier A. V Esin] mais l’ensemble de la police de la Fédération de Russie ».

Assigné à résidence, Stukalov réussit à retrouver grâce aux réseaux sociaux (« v kontakte ») un jeune homme présent devant la boîte de nuit et qui a filmé la scène sur son téléphone portable : « Et voilà, imaginez, raconte Stukalov, le tribunal de Zelenograd, 27 septembre. On apporte un lecteur vidéo, nous montrons la bande, et ce juge Oleg Grivko est là, il regarde et il arrête pas de hurler sur ce flic, Esin : “Qui a frappé qui ? Où sont les coups ?”. La vidéo, elle ne ment pas. Bref, conneries ». La bande montre comment un des policiers attrape Stukalov par le cou et le plie en deux, puis un autre policier intervient et on voit comme les policiers frappent à plusieurs reprises la tête de Stukalov par terre.

Après avoir attentivement étudié la bande, le juge modifie l’acte d’accusation : « Stukalov, mécontent des actions des forces de l’ordre, a commencé à crier des insultes orales (sic), et, s’opposant activement, a commencé à écarter Esin A.V, en attrapant la victime par différentes parties de son corps. » Ce qui, souligne S. Reiter, n’est pas du tout ce que l’on voit sur la vidéo. Stukalov est reconnu coupable et condamné à une amende de 50 mille roubles (12 500 euros).

Stukalov a fait appel et son affaire a été rejugée devant le tribunal de la ville de Moscou. « Pendant les dix minutes de plaidoirie enflammée de l’avocat Saratovski, qui demande l’abrogation de la décision du tribunal de Zelenograd et la clôture de l’instruction criminelle, le représentant de la Procurature de Moscou, Ivan Zaitsev, un jeune homme brun aux dimensions imposantes passe son temps à admirer son téléphone portable, puis demande le maintien du verdict. Le tribunal présidé par Nadezhda Buianova a écarté « l’opposition active et saisie de la victime par différentes parties du corps », mais maintient « les insultes orales ». Ainsi que l’amende »

Pour S. Reiter, non seulement toute l’affaire est ici clairement falsifiée, mais il n’y a même pas de délit en tant que tel ; et le juge, pourtant, choisit non pas d’acquitter, mais de requalifier l’affaire et de condamner l’accusé à la plus petite peine possible. Asmik Novikova appelle ces verdicts des « ersatz d’acquittement » (surogatnye opravdatelnye prigovory) : « c’est une variantes de l’acquittement qui permet de contenter toutes les parties. Il arrive aussi que l’accusé soit condamné à la période qu’il a déjà passé en détention provisoire. D’un côté, l’accusé n’est pas condamné à une peine plus longue, il peut quitter le tribunal libre, sans être pour autant acquitté. De l’autre côté, l’enquêteur et le procureur ne passent pas pour des imbéciles. Et donc l’Etat n’est coupable en rien, on n’a pas fait passer un innocent en jugement, il n’est pas nécessaire de payer une compensation ».

***

Ainsi, conclut Svetlana Reiter, les tribunaux russes sont un paravent qui permet de cacher les défaillances de l’instruction. Les juges ne cherchent pas à tirer les erreurs au clair. Quant aux personnes chargées de l’instruction, rien ne les pousse à effectuer un travail de qualité, ni même de bon sens, dans la mesure où dans 99% des cas leur travail sera validée par le juge. Mais le principal paradoxe est le suivant : d’un côté, des innocents se retrouvent en prison parce que des enquêtes mal faites sont validées par les tribunaux ; d’un autre côté, la seule chance d’un accusé de sortir libre – c’est que l’enquête soit vraiment et visiblement très mal faite…

La journaliste conclut ainsi son article sur l’affaire de deux chauffeurs de taxi privé tadjiks travaillant à Moscou. Une nuit de l’été 2010, l’un d’eux, D. prend dans sa voiture trois jeunes, qui une fois arrivés à destination, refusent de payer : un des jeunes sort un couteau, le chauffeur sort un tournevis et exige d’être payé. Le lendemain, les trois jeunes déposent plainte à la police, qui découvre rapidement la voiture et son propriétaire, Sh., le second chauffeur tadjik. Sh. explique qu’il a un alibi, et que si la voiture lui appartient, ils sont deux à l’utiliser et à la conduire légalement, lui le jour et son ami la nuit.

« Pendant ce temps, l’ami du Tadjik Sh., le Tadjik D, ayant appris le malheur de son camarade, se rend au poste et déclare par écrit que c’est lui et non Sh qui a participé aux événements en question. Et là on lui répond : “merci, mon bon, mais nous avons déjà un Tadjik, ça nous suffit”.

Personne n’a vérifié l’alibi du Tadjik Sh., aucune confrontation avec les victimes n’a été organisée. Le Tadjik Sh. a passé un an en détention provisoire, il est sorti à la fin de 2011, condamné à la peine qu’il avait déjà passée en prison, et il en était sincèrement content.

Eh oui, de fait, il a été “acquitté” … »

  1. Selon Ella Paneyakh, la trajectoire d’une affaire pénale peut se décomposer de la manière suivante : l’enquête sur le terrain est mené par un policier, l’operativnik, qui une fois l’affaire élucidée la transmet à l’enquêteur (sledovatel) (les relations entre sledovatel et operativnik pourraient être comparées à celles des juges d’instruction et des officiers de police judiciaire en France, à la différence près que le sledovatel russe dépend du ministère de l’Intérieur et non de la justice ndt).Le sledovatel met en forme l’affaire et transmet ensuite son dossier au procureur (prokuror). Au sein de la procurature (prokuratura), deux types de procureurs interviennent, le plus souvent des personnes différentes, adjointes du procureur : le procureur chargé du contrôle (prokuror po nadzoru, nadziraiushi prokuror), qui est chargé de vérifier le respect formel des règles lors de tout le processus d’enquête ; le procureur représentant le ministère public (prokuror otvetstvennyi za gosudarstvennoe obvinenie, gosobvinitel), qui représente l’accusation devant les tribunaux. En cas d’acquittement, ce procureur risque un blâme officiel, et au bout de trois blâmes il peut être renvoyé.  Source : Ella Paneiakh, « Transaktsionnye effekty plotnogo regulirovaniia na stykakh organizatsii. Na primere rossiiskoi pravookhranitelnoi sistemy », Politiia, N°2 (61), 2011 []
  2. Créé en 2007, le Comité d’enquête (sledstvenny komitet) est chargé d’instruire les affaires, une fonction qui était auparavant dévolue à la procurature ; celle-ci ne conserve depuis lors que deux fonctions : contrôler la légalité des actes de l’accusation, représenter le ministère public dans les procès ; depuis janvier 2011, le comité d’enquête dirigé par A. Bastrykine ne dépend plus de la procurature, mais directement du Ministère de l’Intérieur. []
  3. Voir sur notre site le texte de Sergei Pashin consacré à la justice []
  4. Introduit par le Code de Procédure Pénale de 2002, cette procédure de « plaider coupable » correspond en quelque sorte au plea bargaining américain, et à une forme d’arrangement avec la justice. Selon L. Golovko, « le chapitre 40 du CPP consacre “la procédure relative à l’élaboration de la sentence pénale lorsque l’accusé plaide coupable”. Cette procédure est applicable pour toutes les infractions si la peine encourue ne dépasse pas, actuellement, 10 ans de privation de liberté. L’accusé, après avoir impérativement consulté un avocat, peut se déclarer coupable et déposer une demande de peine sans débat. Si le procureur et la victime ne s’opposent pas, le juge, après avoir vérifié la sincérité de l’aveu et dans les cas où l’aveu est confirmé par des preuves écrites réunies au cours de l’information, peut en présence de l’avocat prononcer directement une peine dont la durée où le montant ne doit pas dépasser les deux tiers de ce qui est prévu par le Code pénal pour l’infraction concernée ». Golovko Léonid, « Le nouveau Code de procédure pénale russe de 2002 : quel modèle de procès pénal pour la Russie ? » Revue d’études comparatives Est-Ouest. Volume 38, 2007, N°2, p 40 []

New Case of Police Violence in Kazan: a Turn in Hierarchy Reaction or Evidence of Police Reform Inefficiency?

La mort en détention le 11 mars de S. Nazarov  dans un commissariat de Kazan (Tatarstan) après qu’il a subi notamment des violences sexuelles, a remis en lumière la question des violences et tortures policières. Contrairement à de nombreux autres cas similaires, les autorités policières régionales ont rapidement réagi et limogé le responsable de cette unité ainsi que plusieurs officiers de police et le Comité d’enquête à place l’instruction sous son contrôle direct voir l’article. Mais dans les jours qui ont suivi, des manifestations contre l’arbitraire policier en particulier dans ce commissariat de Kazan connu pour la fréquence des cas de violence mais aussi dans d’autres, ont continué. Ces manifestations ont aussi été dénoncées par les autorités politiques comme étant téléguidées par les milieux criminels.

Voir un dossier complet sur le site lenta.ru et des extraits d’un reportage video réalisé par l’AFP.

Les commentaires se multiplient depuis pour voir dans ce dernier épisode le signe de l’inefficacité de la réforme entreprise, une critique à laquelle les autorités s’efforcent de répondre en proposant que le Comité d’enquête rouvre les instructions sur tous les cas de violences policières. De son côté, la Chambre civique a tenu une session extraordinaire le 26 mars pour tenter d’avancer des propositions, notamment la création d’un département spécial auprès du Comité d’enquête pour enquêter sur les plaintes pour violences policières.

Les principales ONG qui travaillent sur les violences policières ont tenu une conférence de presse le 22 mars. Lire l’analyse  de trois expertes des questions policières et judiciaires en Russie d’Asmik Novikova, Natalia Taubina et Olga Chepeleva. De nombreuses déclarations publiques et réunions impliquant experts et organisations de la société civile se sont tenus début avril, pour aboutir à la décision de créer un département spécial du Comité d’enquête pour instruire les plaintes contre les policiers.

nombreuses publications sur le site de Public Verdict Foundation

Voir aussi les précédents billets de notre carnet à la rubrique police :

http://russiaviolence.hypotheses.org/1300

http://russiaviolence.hypotheses.org/1384

http://russiaviolence.hypotheses.org/1409

Russian TV Program on Police Violence – “Uboinyi Otdel” (The Killing Department)

A special episode of the “Professiia Reporter” (Rus: Profession reporter) programme on 17 March on  NTV was presented by Denis Arapov and titled “Uboynyy Otdel” (Rus: The killing department, also slang for police departments that deal with murder cases). It was dedicated to two recent high-profile cases of fatal police brutality which resulted in the deaths of the 52-year-old Sergei Nazarov after he was beaten and raped at Dalniy police station in Kazan in March, and of the 15-year-old Nikita Leontiev, who was beaten to death by officers at St Petersburg’s police station No 75 in January.

https://www.youtube.com/watch?v=bFdSxg7I_a0

 

https://youtu.be/bFdSxg7I_a0

Journal Article on Police Corruption – I. Govorov, “Problema korruptsii v rossiiskoi politsii na rubezhe XIX-XX vv”, 2011

И. В. Говоров, “Проблема коррупции в российской полиции на рубеже XIX–XX вв.”, Новейшая история России / Modern history of Russia. 2011. No2