Call for Papers – European Perspectives on Cultures of Violence

Call cultures of violenceThe Centre for English Local History, University of Leicester, 27-28 June 2013

What can we learn from the way that violent behaviour is experienced and perceived in European culture? This interdisciplinary conference invites discussion over the nature of violence in differing times and places. Continue reading Call for Papers – European Perspectives on Cultures of Violence

La question policière au Daghestan

L’association Memorial a organisé une conférence de presse vendredi 1er mars consacrée au problème policier dans la République du Daghestan : affaires de corruption dans la police et enquêtes concernant ces affaires, renouvellement des certificats d’aptitude, déprofessionnalisation, lutte contre la rebellion armée, réactions des autorités politiques locales et fédérales. Vous trouverez un résumé (en russe) des principales interventions sur les sites Kavkazskij Uzel et Kavkazskaja Politika , ainsi que la retranscription video de l’ensemble de la conférence de presse.

After violence : the destiny of Russian antifa mouvement (reprint in Russian)

Après la violence : qu’est devenu le mouvement ‘antifa’ en Russie ? l’article que nous reproduisons propose une analyse de l’évolution de la mouvance ‘antifa’ russe, dont le combat du début des années 2000 contre les néo nazis s’est peu à peu déplacé en une confrontation avec le “Centre E”.

http://www.lenta.ru/articles/2013/02/06/antifa/

Война хаоса против нормальных людей

Жизнь после насилия: что происходит с движением антифа

Участники акции памяти Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой в Москве, 19 января 2012 года

Участники акции памяти Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой в Москве, 19 января 2012 года
Фото: Митя Алешковский / ИТАР-ТАСС

«Мы спалили, что от метро идет состав в 40 бонов на арматуре и всем остальном. У нас там концерт был — и тоже дофига народу. Но в итоге просто вышли два чувака и всю толпу вдвоем из травматов расстреляли. И все, и не нужно было никакой массовой драки», — будничным голосом описывает одно из последних нападений националистов активист антифа Алексей Гаскаров. «Смешно было», — добавляет бывший «химкинский сиделец» (Гаскарова обвиняли в нападении на администрацию Химок в 2010 году, потом дело закрыли), но на его хмуром лице нет и тени улыбки.

Забавного тут действительно ничего нет: еще несколько лет назад в России шла настоящая, хоть и скрытая от глаз обывателей (и не очень им интересная), гражданская война. Сотни молодых людей, которых СМИ позже для простоты назовут антифашистами, в начале нулевых бросили вызов тысячам российских неонацистов. Сейчас, когда ультраправых бритоголовых радикалов практически не осталось, а главным врагом резко увеличившего свою численность антифа стал Центр «Э», движение, потеряв основной смысл своего существования, развалилось на кусочки. Но каждый из них живее всех живых.

Как все начиналось

От субкультуры до войны

В России девяностых никаких антифашистов не было, зато число неонацистов, которых сразу начали называть «скинхедами», стремительно росло. «В конце девяностых был всплеск «бонизма» (антифа называют русских ультраправых националистов «бонами», ультраправые называют антифа «шавками» — прим. «Ленты.ру»), их реально было дохера, — вспоминает Гаскаров. — Они носили подтяжки, ходили в гриндерах, слушали группу «Коловрат», стали массово присутствовать в школах, и это стало суперзаметно».

В Россию западные веяния, как известно, приходят с опозданием — и с поправкой на местную специфику. Скинхеды, появившиеся на Западе еще в 1960-х, изначально никакого отношения к политике и тем более расизму (и нацизму) не имели. Но со временем появилось несколько направлений, в том числе НС-скинхеды (национал-социалисты) и, например, S.H.A.R.P («скинхеды против расовых предрассудков» или просто «шарпы»). Однако в девяностых каждый российский подросток четко знал, что бритоголовый парень в огромных ботинках Dr.Martens, бейсболке Lonsdale и черной куртке-бомбере — это «скинхед», он избивает «черных» и поддерживает идеи Гитлера.

Ближе к началу нулевых в России расцвело музыкальное течение хардкор. Посетители подпольных концертов не слишком размышляли о социальных и политических проблемах в стране. «Эти ребята просто ходили на панк-рок и хардкор-концерты — и не думали о насилии над мигрантами, никакой социальной подоплеки вообще не было», — убеждает меня антифашист Владимир, который сейчас работает журналистом.

Гаскаров описывает «хардкор-сцену» как людей, объединенных «позитивным взглядом на мир, стремлением что-то изменить, экологией, социальными ценностями». «Это такое движение за все хорошее против всего плохого. В США сначала были хиппи, которые старались что-то изменить, но не смогли. Потом появились панки, которые называли своих родителей «овощами», носили ирокезы, придумали лозунг «No future» и занимались саморазрушением. Как ответ панкам и появился хардкор», — объясняет Гаскаров.

Плейлист антифашиста

В какой-то момент расплодившиеся неонацисты начали появляться и на хардкор-концертах, и особенно на выступлениях ска-панк-групп Distemper и Spitfire (ямайский стиль ска был крайне популярен у скинхедов 1960-х), участники которых высказывались против неонацизма. Именно на ска-концертах начали случаться первые серьезные «замесы». Так, на концерте Spitfire в 1999-м впервые убили «бона» — его «случайно зарезали» якобы пришедшие на концерт кавказцы.

Чтобы защитить свою среду обитания от чужаков, любители хардкор-музыки решили бороться с неонацистами их же методами. «Мы просто хотели вернуть себе субкультуру и быть скинхедами, начали встречаться и организовывать мобы по 20-30 человек по противодействию нацистам. Совершали вылазки на их концерты. Мы были санитарами города», — объясняет активист Дима, который сейчас занимается помощью антифашистам, находящимся в тюрьме. У него светлые волосы и голубой свитер под цвет глаз. Приятель Димы Владимир одет в классический вязаный свитер с елочками. Сейчас мало кто носит бренды Lonsdale или Fred Perry — из-за права считать их частью своей субкультуры не в последнюю очередь и случались раньше драки. Очевидным внешним признаком неонациста остается бренд Thor Steinаr, а Fred Perry — после того как марка поддержала геев — правые носить перестали, смеется Владимир.

Еще один заметный активист антифа Укроп рассказывает, что в «движухе» на заре времен было 20 человек, которым «не нравились ублюдки», поэтому они начали защищать панков: «На концерт собиралось 300 панков, приходили 30 нациков — и давай у них пиво отбирать, лещей им бить. А тут пришли мы и дали им п**ды, те охренели, сказали: “Ничего себе! Нацистов можно бить!” и начали свои ирокезы забривать и к нам присоединяться». Постепенно в «движухе» становилось все больше и больше людей.

Возможно, если бы на хардкор-концерты начали нападать, скажем, либералы, то вместо антифашистов появились бы антилибералы. Впрочем, противостояние правых и левых скинхедов все же было предопределено западным опытом.

В 2003-2004 годах антифашистское движение поставило себе цель не только обороняться, но и противодействовать неонацистам на их территории. Первый этап войны складывался для «антифашистов» (которых никто тогда так не называл, они ими и не были) «суперудачно». Секрет успеха заключался в том, что националисты не понимали, кто и почему на них нападает. «Боны чувствовали на своих концертах стопроцентное доминирование, ничего не боялись, а тут на них кто-то начал прыгать», — рассказывает Гаскаров. По его словам, первые года два националисты думали, что на них какие-то гопники нападают. «Мы часто кричали «Русские, вперед!», чтобы не дать им возможности нас идентифицировать», — добавляет антифашист.

Не понимали, что происходит, и путали «антифа» с обычными гопниками и правоохранительные органы. «Когда менты появлялись на месте побоища, они думали, что это гопники с гопниками чего-то не поделили, — широко улыбается Укроп. — Давали полторы тысячи ментам, они всех отпускали, потому что было непонятно, кто мы».

Тактика насильственных акций достигла своих целей, утверждают антифашисты. Вскоре националисты стали бояться открыто ходить по улицам, «им стало стремно носить кельтские кресты и свои бренды». «Это реально работало. Это был такой урок — дать п**ды, чтобы человек в следующий раз подумал, стоит ли зиговать и бить мигрантов», — говорит Дима.

Однако веселые беззаботные времена быстро прошли. Как только более-менее удалось убрать толпы неонацистов с улиц, появилась новая, более серьезная проблема. «Антифашистское движение за что боролось, на то и напоролось. Они забыли о своих врагах. Весь гнев нацистов, который шел на мигрантов и чернокожих, вылился на антифашистов», — добавляет активист Укроп. На пике, которого движение антифа достигло где-то в 2005-2006 годах, в нем состояло несколько сотен человек (появились мощные ячейки в Кирове, Иваново и других городах), но правых все равно было больше, и они были готовы убивать.

Насилием на насилие

Во второй половине нулевых по России прокатилась волна убийств антифашистов, первое из которых произошло 13 ноября 2005 года в Петербурге. У входа в магазин «Буквоед» несколько бритоголовых молодчиков с криками «Анти-антифа!» напали на гитариста хардкор-группы Sandinista! Тимура Качараву и его приятеля Максима Згибая. Качарава получил шесть ножевых ранений в шею и скончался на месте, его другу удалось выжить. В апреле 2006-го шестеро неонацистов убили 19-летнего Александра Рюхина. «Для антифашистов это был шок, потому что до этого в драках не использовалось оружие», — рассказывает Гаскаров. Дрались тогда в основном на кулаках, позже появились арматуры.

Другая проблема была в том, что после убийств Качаравы и Рюхина о молодых людях, борющихся с нацистами, заговорили СМИ. Появились первые интервью, в движение повалили очень разные люди. «До этого у нас было понимание, что нас немного, но все нормальные, даже Шкобарь (Алексей Олесинов, осужденный за драку в 2008 году в клубе «Культ» на 12 месяцев, сейчас находится под арестом по подозрению в причастности к драке в клубе «Воздух» — прим. «Ленты.ру») — это студент филфака, суперобразованный, а не быдло какое», — говорит Гаскаров. Потом, по признанию одного из самых авторитетных антифа, ветераны движения перестали контролировать ситуацию: «Ты приходил на концерт и не понимал, кто они и что они».

У антифашистов и неонацистов появились скауты, выслеживавшие врагов; были люди, внедренные в чужую тусовку; фотографии и личные данные участников обоих движений выкладывали на специальные сайты. «Но кажется, что там часто попадались одни и те же люди», — усмехается антифашист Дима.

Использование насильственных методов — это самая распространенная претензия к антифашистам со стороны обывателей, в том числе (а может, и особенно) со стороны тех, кто не приемлет германский нацизм и другие тоталитарные идеологии. В движении антифа если когда-то и была на этот счет дискуссия, то весьма поверхностная. Насилие всегда было определяющей идеей. «Если эти люди исповедуют человеконенавистническую идеологию и насилие, то они должны на своей шкуре испытать это», — спокойно и без тени внутренних сомнений говорит активист Дима. Гаскаров поясняет, что неонацисты привыкли к языку насилия, и переубедить их как-то иначе — из-за их идеологии, основанной на демагогии, — невозможно.

«В Исландии или Финляндии, наверное, можно обратиться в суд, но в России никто не верит [что можно решить проблему по-другому]. Что же [те, кто против ответа насилием], никогда по морде не получали, их никогда мент никуда не тащил? Даже какие-то кровожадные эксцессы вроде приморских партизан — и то находят стопроцентную поддержку среди российского населения, но не прессы, конечно», — объясняет эмигрировавший в Европу после нападения на Химкинскую администрацию антифашист Петр Силаев (более известный как Петр Косово).

Совершенно несогласен с предположением о том, что антифашисты уподоблялись неонацистам, и Укроп. «Антифашисты никого не убивали и били только нацистов, а нацисты убивали художников, музыкантов, эмигрантов, студентов. У них было хаотичное, безумное, животное, нелогичное и бессмысленное насилие, в то время как наше насилие было иммунитетом общества», — объясняет он. Насчет тяжелой и неприятной, но все же необходимости применения насилия у него есть своя философия.

После первых убийств (а их было еще немало) антифашисты начали, по выражению Гаскарова, «дико вооружаться». «Маховик ненависти раскручивался, ненависть и насилие привлекают специфический контингент. К нам начали приходить люди исключительно из-за насилия, так как появилась такая легальная тема», — объясняет Гаскаров. К концу нулевых каждый уважающий себя антифашист обзавелся ножом или травматом. «Счастье, что не происходит все время поножовщины, поскольку есть довольно много отморозков, но это российские реалии. И вообще, если сравнить число невинно убиенных людей кандидатами наук и антифашистами, то первые убили больше», — говорит Петр Косово.

Антифашисты утверждают, что никогда не хотели переходить грань и убивать врагов — в отличие от неонацистов, которые этим, напротив, гордились. В Сети можно найти видео, на которых ультраправые ножом протыкают портрет Качаравы, и из него начинает брызгать жидкость, похожая на кровь. Известный сторонник Гитлера, а ныне как бы яростный борец с педофилами Максим Марцинкевич по прозвищу Тесак снимал ролики, в которых инсценировал убийства выходцев из Средней Азии. Этими видео вдохновлялись более молодые и менее расчетливые радикальные националисты. «В антифа большинство были не готовы убивать людей, ведь мы же гуманисты», — резюмирует антифашист Владимир.

Но большинство — это все-таки не все. Если не считать нескольких убийств при самообороне, самое громкое смертельное нападение антифашисты совершили совсем недавно — в ноябре 2012 года. В Рязани в результате небольшой стычки студента Александра Дудина, связанного с националистами, ударили ножом, он скончался в машине скорой помощи.

Антифашисты этой историей не гордятся и от убийц стараются откреститься, в один голос оправдываясь децентрализацией своего движения и его исторически «безлидерным» характером. «У нас есть общая музыка, общие понятия, общие ценности, свой язык, но контролировать всех — это как контролировать всех панков», — удивляется Укроп.

Сейчас антифа представляет собой выводок разрозненных групп молодежи, которые фактически никто не координирует. «Одной из групп, которая причисляет себя к антифашистскому движению, являются обычные хулиганы-алкоголики. Вся их деятельность сводится к посещению концертов, совместному распиванию и нападениям», — писали на одном из антифашистских сайтов по поводу убийства Дудина. «Чуваки в Рязани имели к нам отношение, считали какое-то наше послание, но без лидеров некому сказать, что это не наши методы», — говорит Гаскаров. Сам он, будучи, пожалуй, самым известным антифашистом, упорно отказывается называть себя лидером, но все равно старается вести с товарищами просветительские беседы.

«Гаскаров всегда выступал за то, чтобы публиковать после эксцессов пресс-релизы о том, что мы осуждаем, что необходимо покарать, — с иронией говорит Косово. — Но это получается привет ментам сказать, ведь, осуждая что-то, ты даешь понять, что ты какой-то руководитель группировки — Лимонов или бин Ладен, который может приказать убивать или не убивать, а это совершенно неадекватно».

В игру вступила власть

В 2009 году произошли еще три знаковых для движения антифа убийства. 19 января 2009 года на Пречистенке недалеко от метро «Кропоткинская» были застрелены адвокат Станислав Маркелов и журналистка Анастасия Бабурова. Маркелов неоднократно представлял интересы антифашистов (например, Шкобаря или Егора Томского, второго потерпевшего по делу об убийстве Александра Рюхина), а Бабурова за день до своей смерти вступила в анархистскую организацию «Автономное действие». В ноябре того же года в Москве застрелили одного из самых авторитетных антифашистов Ивана Хуторского по прозвищу Костолом — как нетрудно догадаться, он был известным «боевиком».

Каждый год в день убийства Маркелова и Бабуровой, за которое впоследствии были осуждены националисты Никита Тихонов и Евгения Хасис (сами националисты считают, что Маркелова и Бабурову «убили чеченцы»), антифашисты проводят массовое шествие по центру Москвы. «Мы еще раньше поняли, что необходимо переходить от уличной войны к политическим действиям, и кроме бесконечных драк стали проводить какие-то мероприятия, участвовали в разных демонстрациях», — рассказывает Гаскаров.

В марте 2008-го на Китай-городе больше десятка неонацистов напали на нескольких антифашистов, шедших на концерт в клуб Art Garbage. 21-летний Алексей Крылов скончался на месте, но антифашисты, по словам Гаскарова, не стали устраивать стихийный погром, а провели большую — по меркам того времени — демонстрацию, в ней участвовали 500 человек. Примерно так же они поступили и после убийства Маркелова и Бабуровой. Главная цель была в том, чтобы привлечь всеобщее внимание к убийствам активистов. В 2009 году в День народного единства 4 ноября, когда националисты традиционно проводят «Русский марш», антифашисты участвовали в митинге-концерте «Русские против фашизма».

В январе 2010-го в Москве в первую годовщину убийства Маркелова и Бабуровой более тысячи антифашистов и сочувствующих вышли на митинг, закончившийся несанкционированным маршем и столкновениями с полицией. Митинг тогда охраняли не только милиционеры, но и активисты «России молодой», которую антифа обвиняли в сотрудничестве с националистической организацией «Русский образ» (в ней состояли Тихонов и Хасис). В этот период главным — или как минимум равным националистам — врагом антифашистов стало государство и созданный им Центр по борьбе с экстремизмом (Центр «Э»).

Впрочем, одновременно с накатом на антифа власти, наконец, взялись за радикальных националистов, признают сами антифашисты. В середине нулевых, говорит Гаскаров, было ощущение, что национал-социалистов «никто не трогает». «Казалось, что после «оранжевой революции» на Украине власти так или иначе ставят на этих людей в случае либеральных протестов. Поэтому их старались не трогать, пытались кооптировать в “Наших”», — добавляет Гаскаров и приводит в пример связку «Русского образа» и «России молодой».

С 2009 года власти заговорили о проблеме фашизма в России и начали сажать неонацистов (например, членов банды Рыно-Скачевского). «С 2010 года резко снижается количество убийств, а к концу 2011 года, как я посчитал, сидели около 2000 отморозков», — рассказывает Гаскаров. По мнению Владимира, ФСБ разгромило неонацистское подполье вроде Боевой организации русских националистов (БОРН), Алексея Коршунова или Никиты Тихонова. «Фактически осталась только молодежь, которая на футбол ходит и по пьяни может убить дворника. Но такого, как было четыре года назад, когда банды массово убивали мигрантов, больше нет», — говорит Владимир.

С такой точкой зрения не согласен Укроп, который считает, что «милиция неспособна решить эти проблемы, так [как] она сама по себе карательный фашистский орган, и бороться с неонацистами не в его интересах». Он уверен, что победить заразу смогло само общество, в котором «путем самоорганизации» из гопников выросло целое социальное движение антифа.

Изменились и сами националисты, которые стали стремительно легализовываться и идти в большую политику. Появилось Движение против нелегальной иммиграции (впоследствии запрещенное), разные проекты Константина Крылова и Владимира Тора. «Они поняли, что не надо постоянно зиговать, надо просто говорить про национализм и создавать партию. Они даже стали копировать нашу субкультуру — у них появились свои хардкор-группы, многие стали веганами или даже стрейтэйджерами (отказ от курения, алкоголя и наркотиков — прим. «Ленты.ру»). Мы думали, что еще немного — и они, блин, геев пойдут защищать», — смеется Гаскаров.

Переломным моментом в судьбе антифашистского движения стала акция в подмосковных Химках: около 400 активистов дошли до администрации города, забросали ее фаерами, расписали стены лозунгами и выбили несколько окон. Несмотря на то, что поводом для выступления антифа стало участие националистов в нападениях на экологических активистов в Химкинском лесу, власть восприняла это как прямой выпад против себя. И, возможно, не зря. Дима, вспоминая последовавшую акцию националистов на Манежной площади в декабре 2010 года, говорит, что «если бы у нас было шесть тысяч человек, как у нациков, то мы бы не на Манежной стояли, а Кремль штурмовали».

Так или иначе, Кремль устоял, а Гаскаров и Максим Солопов были тогда арестованы по делу о нападении на химкинскую администрацию (позже их отпустили); несколько подозреваемых в причастности к акции активистов, в том числе Денис Солопов и Петя Косово, покинули страну.

Началась новая эпоха. «Раньше нам тысячу раз предлагали стать частью «антифашистского» движения «Наши», на нас выходили люди из администрации президента, соглашались, что фашизм — это плохо, но просили не заниматься политикой, а только клеить стикеры и проводить концерты. В итоге Центру «Э» вменили заниматься политическими, а никого нет. Есть боны, которых раздавили, и мы — вот они нездоровую активность и развили. После Химок они совсем ох**ли, покатился каток репрессий, и ядро движения развалилось», — признает Гаскаров.

Центр «Э» продолжает наступление на антифашистов и сейчас. Кроме арестованных по Болотному делу движение антифа считает политзаключенными Алексея Олесинова, Алексея Сутугу и Алену Воликову, которых посадили по подозрению в участии в драке в клубе «Воздух». Громкое дело идет (хотя, похоже, разваливается) в Нижнем Новгороде, где Центр «Э» обвиняет антифашистов в создании несуществующей экстремистской организации и подготовке государственного переворота («Лента.ру» неоднократно подробно писала об этом деле).

В очередной раз Центр «Э», по словам Гаскарова, заинтересовался антифашистами в марте 2012 года, когда они стали играть роль в обеспечении безопасности митингов «За честные выборы». 5 марта после выборов президента антифашисты приехали на Пушкинскую за два часа до согласованной акции протеста и застали там 300 человек. «Их, видно, по всяким залам набрали, чтобы делать провокации, но нам удалось большую часть разными способами прогнать», — рассказал Гаскаров.

Антифашизм себя исчерпал

Сами антифашисты на первом этапе себя так не называли, чужеродным этот термин выглядит и сейчас. «Сначала кто-то определял себя как скинхедов, кто-то никак себя не идентифицировал. А этот ярлык, перешедший с Запада, появился уже после убийства Качаравы, и его стали использовать СМИ», — говорит Гаскаров. Да они никогда и не были антифашистами в гуманитарном или цивилизационном смысле этого слова. «Все это отчасти держалось на угаре, тусовках, музыке, одежде и насилии. Оно ничем не было мотивированно, просто такой стиль жизни. Все понимали, что мы просто такая молодежь, которая любит подраться, и отчасти они были безусловно правы», — рассказывает Владимир.

Один из активистов движения по имени Паша, который занимается общежитием «Московского шелка», вообще настойчиво просит его антифашистом в статье не называть. «У нас в основном люди с левыми убеждениями, а антифа — это ярлык, который на нас клеят по всему миру СМИ. Антифашистские убеждения органично выходят из социалистических убеждений. Кто всегда боролся против фашизма до конца? Не националисты или либералы, а только левые», — говорит Паша.

Впрочем, сейчас называть антифашистов антифашистами все равно бессмысленно, потому что противостояние с неонацистами и националистами практически завершилось, и это понимает большинство активистов движения. «Насилие на улицах бессмысленно, таблетки от болезни надо принимать тогда, когда болезнь есть, и таблетка должна соответствовать болезни. А сейчас нет насилия на улицах и нет смысла в наступательном насилии, хотя от идиотов нужно продолжать обороняться», — говорит Укроп. «Есть ощущение, что мы делали-делали дело — и сделали», — добавляет Гаскаров.

«Антифашизм — это часть левого мировоззрения, но это не должно быть главным. Антифашистская борьба уходит на задворки и скоро перестанет существовать. Просто так друг друга уже практически никто не выслеживает», — рассказывает Владимир. «Люди не понимают, чем им дальше заниматься. Раньше они занимались насилием, снимали его на видео, был для многих какой-то смысл жизни, а сейчас они потеряны», — добавляет он.

После Химок стало ясно, что движение ждут перемены. Раньше антифашисты старались «не вписываться» в малопопулярные оппозиционные темы, поскольку считали себя самым массовым движением (все изменилось в декабре 2011 года, после многотысячных оппозиционных митингов) не только на левом фланге. «Мы приезжали и видели, что там 20 активистов в лесу и 200 человек их еще в Химках поддерживают. Так и когда первый гей-парад в Москве пытались провести, туда все мудаки города вписались, и мы решили, что надо прийти и застать всех сразу, а вышло, что нас пришло в десять раз больше, чем людей с радужными флагами. Тогда мы решили, что не должны вписываться в темы, которые волнуют меньше людей, чем нас. Но в Химках, когда подписали националистов, нужно было ехать», — рассказывает Гаскаров.

Так постепенно движение втягивалось в политику и общественную жизнь. «Либо мы занимаемся политикой и социальными вещами, либо продолжаем жить в субкультурном гетто, — перечисляет два пути, которые встали перед движением Владимир. — С того момента и произошел крен в движении». Среди тех, кто приходит в антифа сейчас, в основном люди с левыми убеждениями, которые говорят, что главная проблема — не неонацизм, а отсутствие демократии в стране.

Но в политику и социальные инициативы идут не все. Другую сторону упадка антифашизма показывает Укроп. «Антифашизм выродился в субкультуру. Раньше становились рэперами и металлистами, а сейчас антифашистами и националистами. Многие меняют стороны по несколько раз, как когда-то слушали сначала Onyx, потом «Металлику», а потом снова Onyx, — смеется Укроп и рассказывает показательную, по его мнению, историю. — Одной 16-летней девочке, которая решила стать антифашисткой, боны дали сипов (избили — прим. «Ленты.ру»), но потом один из них, 16-летний пацан, в нее влюбился и написал под ее окнами: “Лена, прости нас. Боны”».

Чем все закончилось

К 2013 году сплоченное антифашистское движение распалось на группы, каждая из которых занимается чем-то своим. Кто-то пошел в политику, кто-то уехал в эмиграцию, кто-то занялся социальной работой, а кто-то продолжает играть хардкор.

Политик

Это сейчас Алексей Гаскаров — солидно выглядящий мужчина, который заседает в Координационном совете оппозиции и ходит на совещания в синем клетчатом костюме и бордовом галстуке. Раньше он был футбольным фанатом, но ему сразу не понравилось, когда «сотня дебилов» по дороге «на выезд» выкидывала из электрички любого человека нерусской внешности.

«Я стал интересоваться политикой, узнавать, что вообще происходит, и еще в школе мне стали близки левые взгляды. На одной первомайской демонстрации среди кучи безумных бабок и сталинистов я случайно увидел чувака, который продавал журнал «Автоном» — молодежный журнал, который писал о политике. Тогда движение было на сто процентов неполитизированное, но так как все музыкальные и культурные веяния шли через левацкие журналы, где писали про европейских антифа, это постепенно перенималось, и так появились R.A.S.H. (Red & Anarchist Skinheads — «Лента.ру») и S.H.A.R.P.», — рассказывает Гаскаров.

Он признает, что до сих пор остается намного более левым, чем большинство его товарищей по движению. При этом сам Гаскаров и его единомышленники не являются «чистыми леваками». «Нам близко чувство социальной ответственности, но не просто отнять и поделить. Но у нас, конечно, есть врожденное понимание, что мы типа левые, так как нам близки ценности свободы, равенства и демократии, мы хотим, чтобы в обществе у всех были равные возможности, и мы за прогрессивную шкалу налогов. Мы не против частной собственности, людям нельзя запрещать бизнесом заниматься», — говорит антифашист. В ходе разговора он все время говорит «мы думаем», «мы считаем», но на уточняющий вопрос признается, что речь идет примерно о трех-пяти его сторонниках.

Классических левых — например, координатора «Левого фронта» Сергея Удальцова — Гаскаров поддерживает не полностью. «Мы сталкивались с ним во времена “Авангарда красной молодежи”, приходили к ним на собрание, а там реально трэш — в анпиловском офисе сидят в ряд активисты, на трибуну выходит Удальцов и начинает: “Товарищи”. Полный п***ец. Мы, конечно, далеки от всего этого были», — вспоминает Гаскаров. Удальцова он называет «профессиональным акционистом» — и не понимает, в чем состоят его другие «компетенции».

Гаскаров учился в Финансовой академии, где защитил диплом про налог Тобина (налог на финансовые спекуляции), потом делал софт для планирования малого бизнеса, а сейчас занимается консалтингом.

По мнению Гаскарова, при Путине в России «реализуется жесткая неолиберальная модель», правительство выступает за дерегулирование и не вмешивается в происходящее на рынке. Он видит в этом и свои плюсы, которые отмечает не каждый левый. «Все реализуется с максимальным благоприятствованием бизнесу. У нас есть веганский магазин на Чистых прудах, в Жуковском мы кофейню открываем. Все говорят, что прессуют бизнес, но на мелком уровне все очень просто», — говорит Гаскаров.

Осенью 2012 года Гаскаров как самый известный в России антифашист пошел в Координационный совет оппозиции. «Нет такого, что я лидер антифашистского движения, наоборот, меня большая часть людей вообще не воспринимает из-за того, что я в КС сижу и еще что-то такое делаю», — рассказывает Гаскаров. Мотивацию вхождения в КС, где ему приходится сидеть за одним столом с националистами, Гаскаров объясняет так: «Конечно, КС нам чужд, как чуждо любое движение, где есть лидер, но логично, чтобы наш голос там был, ведь для нас суперважны ценности создания конкурентного пространства и какое-то противодействие Кремлю».

Музыкант-анархист

«Как можно отойти от осознания справедливости? Можно ли отойти от того, что ты понимаешь, что такое хорошо или плохо? Можно ли отойти от моральных человеческих качеств? Я считаю, что нельзя», — с возмущением отвечает мне Укроп, которого я неловко спрашиваю о том, находится ли он по-прежнему в «движе».

Укроп сидит передо мной в спортивном костюме и «бандитской» кепке на фудкорте торгового центра (в «Макдоналдс» он идти отказался по идеологическим соображениям) — представить его заседающим в Координационном совете оппозиции невозможно. Да он туда и не стремится, хотя в его голове роится явно больше оригинальных мыслей, чем у большинства членов КС.

Он ненавидит государство, ментов и капитализм. «Если капитализм был движущей силой 200 лет назад, то сейчас это якорь. Государство было хорошей штукой, защищающей людей труда, которые обосновались на земле, от безумных кочевников, которые ничего не хотели делать. Но сейчас государство — это вещь в себе, которая живет своими интересами и ставит их выше интересов общества и личности. Мы можем это видеть из законодательства», — объясняет Укроп.

«Выше, выше черный флаг?» — цитирую ему строчку одной из самых известных анархических песен. Укроп отвечает, что это квинтэссенция его идеи. «Чтобы ее осознать, нужно иметь представление о горизонтальной структуре общества, нужно понимать, что они работают более эффективно, чем иерархические структуры. Один человек может сделать что-то одно, два человека могут родить третьего, а тысяча человек может на миллионы веков след в истории оставить», — говорит Укроп. Лучшим примером такой горизонтальной структуры Укроп считает антифашистское движение. «Я счастлив, что не был лентяем и поучаствовал в этом. А то ведь есть же люди, которые, например, не ходили в 1991 году к Белому дому, а допустим, “Лебединое озеро” смотрели. Я же считал, что нужно помогать слабым, и что я должен других до своего уровня дотягивать, чтобы не жить в обществе баранов, которым нужны мама и папа, чтобы попу подтереть», — декламирует Укроп.

Он и сам недавно стал отцом. Укроп так воспитывает сына, чтобы он, если «сядет в тюрьму, умрет или куда-то пропадет», был «не сволочью, падалью и г*вном, а высокоморальным хорошим чуваком» — и «чтобы все хотели с ним общаться, жить и путешествовать, а быть противными, мерзкими и гадкими не хотели бы».

У Укропа нет постоянной работы, потому что ему не нравится рано вставать и работать пять дней в неделю. Свой род занятий он называет «трудовым фрилансом» — подрабатывает грузчиком, курьером, иногда звукорежиссером. К обычной офисной работе Укроп испытывает явное презрение: «В какой-то момент приходишь к осознанию, что государство тормозит общество, делает человека хуже, заставляет его проживать свою жизнь, например, постоянно ставя печати на бумажках. Вот тебе нужен новый паспорт, а есть же человек, который 365 дней в году выдает паспорта, перебирает бумажки. Никому нельзя такой судьбы дать вообще! К сожалению, у нас есть экономическое рабство, которое заставило их работать в этом ужасе ради получения денег, и это должно исчезнуть», — проповедует Укроп. И он знает, как это сделать.

Во-первых, общество должно стать свободным и начать само решать свои проблемы. «Советский Союз лишил нас общественного иммунитета, паразит в лице государства пробрался так глубоко, что люди сами даже в турпоход пойти не могут, а ищут организатора, чтобы он разработал маршрут и дал список необходимых вещей. Где гарантия, что другие люди будут решать наши проблемы, а не свои? Как ЖКХ мы отдали управляющим компаниям, а они отмывают бабки на свет, на газ, на воду, а мы как жильцы ничего не решаем», — горячится Укроп и тут же добавляет, что еще одна реальная проблема — это «точечное расселение людей, чтобы они не могли объединиться, ведь добираться до друзей минимум полчаса».

Во-вторых, по учению Укропа, нужно поменять принципы функционирования общества. «Люди перестанут воровать, когда воровать будет невыгодно, а невыгодно станет, когда можно будет просто взять», — объясняет анархист. Сделать общество, когда все и всем будет доступно легко. «Мы видим полно бутиков, которые не продают одежду. Они лучше через год сделают скидку, через два еще одну, а потом выбросят или утилизируют одежду, но они никогда не отдадут ее бездомным», — негодует анархист.

Он уверен, что построить дивный новый мир могут несколько программистов и хорошая транспортная компания. «Это будет общество из рук в руки. Школа напишет, что ей нужны парты, а завод по производству парт сразу отправит ей парты. В капитализме же все работает так: мы отдали деньги за парты наверх, там их разграбили, поделили остатки, дали часть школе, там директор пограбил, выставил заказ на тендер, завод произвел парты, отдал компании, она сделала накрутку, отдала шести разным компаниям, все шесть сделали накрутку, подали на тендер — и кто заплатил больше взятку, тот выиграл тендер. Мой друг может легко написать такую программу», — тараторит Укроп и делает большой глоток американо.

В антифашистской тусовке Укроп известен как автор песен, он поет в группе Change The World Without Taking Power. Песни у них весьма боевые — например, «Я иду взрывать приемную ФСБ!» CTWTP выступает с концертами в Москве три-четыре раза в месяц и скоро выпустит уже шестой альбом. Но денег музыканты на этом не зарабатывают принципиально. «В моем райдере, — шутит Укроп, — указано, что мероприятие должно быть не ради коммерческой прибыли, а ради сбора средств сидящим в тюрьме или помощи детдому».

Народник

Социальный аспект в движении антифашистов присутствовал с самого начала. Когда музыкант Тимур Качарава получил смертельный удар ножом, он как раз возвращался с очередной акции Food not bombs. Суть этой кампании в том, чтобы накормить каждого голодного вегетарианской едой. Впрочем, сейчас российские антифа это дело уже забросили.

Паша, который просит его ни в коем случае антифашистом не называть, немного презрительно обзывает Food not bombs «субкультурщиной». «Я оттуда свалил, когда на раздаче еды бездомные начали за нее драться. Тогда я понял, что это неэффективно, и мир так к лучшему не изменить, а только потешишь самолюбие», — рассказывает Паша.

Сейчас Паша и его товарищи носят еду и воду женщинам, живущим в общежитии «Московского шелка» в Большом Саввинском переулке. 19 января 2013 года местный ЧОП, который в интересах собственника пытается выселить жильцов из помещения, закрыл перед группой антифашистов ворота, после чего произошла потасовка. Разозленные антифа избили чоповцев; двоим активистам теперь грозит уголовное наказание.

В конце беседы он попросил меня упоминать его как Паша Черный Передел — и сам засмеялся своей шутке. Он немного полноват, одет в бывалое синее поло, у него рыжеватая борода, в общении он почти сразу располагает к себе своим простодушием. Общежитиями Паша Черный Передел с друзьями начал заниматься не так давно (катализатором новой социальной активности стали Химки). В декабре 2012-го кто-то узнал, что в общежитии на Бауманской избили пенсионерку. На место выдвинулся отряд антифашистов, «чтобы разобраться в ситуации, помочь людям, может, и материально, выразить солидарность с ними в какой-то форме». Выяснилось, что избил женщину человек по фамилии Хромов, которому парни в не самых цензурных выражениях указали на его место.

В той общаге антифашисты узнали и про ситуацию в «Мосшелке», о чем «Лента.ру» недавно подробно писала. Я спрашиваю Пашу, стоило ли драться с чоповцами, если теперь двух его товарищей, весьма вероятно, ждет тюрьма. «Во-первых, что же — нужно, когда на тебя оказывается физическое воздействие, лечь, свернуться калачиком и сказать “П**дите меня, только не обоссыте?” А с другой стороны, если бы не было экшна, то получило ли бы это дело такой резонанс? Правозащитники ходят уже несколько лет к этим еб**ым чиновникам, капиталистам, просят чего-то, пишут жалобы, а толку нет», — объясняет Паша.

Паша Черный Передел и сам уже давно готов отправиться в тюрьму — и даже придумал, чем там будет заниматься. «После смерти Костолома я понял, что эффективно давить на систему можно только выходя за ее рамки, так как в ней даже потребности людей в жилье не обеспечивают», — говорит Паша.

На мои робкие вопросы о нарушении на «Мосшелке» права частной собственности, он смотрит на меня как на дебила и усмехается: «Частная собственность? Ты же понимаешь, что мы все анархисты и социалисты, и для нас она не является авторитетной вещью». Несмотря на мои неоднократные просьбы назвать еще примеры социально ответственной деятельности антифа, Паше с трудом — помимо двух общежитий — удается вспомнить еще только про парк «Лосиный остров». «Парком сейчас управляет чувак, который напрямую связан с Минприроды. Он считает парк своей собственностью и делает там, что захочет. Они незаконно вырубили кусок леса и обустроили свалку. Мы скорешились с группой экологов и пошли на а-ля экскурсию, начали фоткать, тут же вышли братки и случился конфликт», — пересказывает события Паша. Звучит не очень серьезно.

Паша, как и многие члены движения, которое ему больше всего нравится называть народническим, из хорошей семьи. Мама — учитель, и сам он в детстве читал много книжек, а теперь старается образовывать товарищей по движению. За час интервью он успевает засыпать меня различными левацкими теориями.

Он работает в бэк-офисе магазина «Бенеттон», и я не могу не спросить его, каково это для убежденного социалиста. «Я существую в рамках капиталистической системы, и если я скажу “нахрен эту систему” и уйду в лес жить, пройдет несколько лет, и система придет ко мне рубить лес, чтобы его продавать», — говорит он.

Паша Черный Передел идет дальше и сравнивает себя с Энгельсом, который обеспечивал Маркса. «Он вынужден был работать коммерческим директором в фирме своего отца, работу свою он ненавидел. Наверное, я ее также ненавижу, но мы поставлены в определенные условия, в которых должны существовать», — говорит Паша. За неимением нового Маркса он помогает родителям и товарищам по движению, скидывается на адвокатов для сидящих товарищей и на покупку обогревателей в общежитие, где отключили отопление.

В конце беседы я спрашиваю его, кто же он и его товарищи, если не антифашисты. «Мы анархисты, социалисты, народники, хотя названия нового быть не может, пока не сформировалась новая левая идентичность. Нужен синтез современного научного подхода, который Маркс использовал, хотя этика Кропоткина должна быть в этот синтез включена. Какими бы мы ни были материалистами, важность идеального нельзя списывать со счетов, так как человек — это существо мыслящее», — говорит он. «Хочется верить», — отвечаю я, и Паша Черный Передел долго заливисто смеется.

Эмигрант

Вышедшая в 2009 году повесть Петра Косово «Исход» (книга опубликована под псевдонимом DJ Stalingrad) — пожалуй, наиболее авторитетный источник знаний о жизни антифашистов в середине нулевых. По прошествии четырех лет Петр говорит о книге весьма неохотно, называя ее «неактуальной».

Сейчас Косово живет в Испании и, пока он разговаривает со мной по скайпу, за его окном периодически звонят церковные колокола. Он покинул Россию после акции в Химках, так как власти подозревают его в организации беспорядков около здания химкинской администрации. В августе Косово был задержан в Испании по запросу РФ и ордеру Интерпола, несмотря на полученный ранее в Финляндии статус политического беженца.

«Когда меня недавно арестовали, то я понял, что Россия и так ближе ко мне, чем я думал», — смеется Петр. Возвращаться обратно он хочет не слишком, говорит, что «осознает свою космполитичность», что «нет национальных различий, только социальные», и «если поскрести, то все люди во всем мире одинаковые». Его друг и еще один эмигрировавший антифашист Денис Солопов живет в Голландии и, по словам Петра, только недавно выучил голландский, потому что на протяжении двух лет только и делал, что помогал товарищам решать проблемы в Москве и раздавал интервью.

Петр уверен, что разделение антифа на группировки — это неинтересный взгляд на проблему. «Интересно, что в России в девяностых и нулевых существует некий пласт людей из советских интеллигентных семей, не принадлежащих к элите, не живущих на Фрунзенской и не учащихся в 57-й школе, которые не находят себе места в стране третьего мира», — говорит Петр. Такие люди были предназначены, чтобы жить, например, в финской социал-демократии 1970-х, а вынуждены обитать в Пуэрто-Рико.

Язык родителей из советской трудовой интеллигенции, электриков, читавших толстые журналы, не соответствовал девяностым, поэтому молодежь, по мнению Петра, искала новые ценности и выбирала между стандартным поведением — «торговать мобилами, отжимать деньги у младшеклассников, отращивать морду, бухать и смотреть телик». Но у детей интеллигенции с помощью советских мультфильмов был заложен высокий уровень социального и этического сознания. «Уровень “Простоквашино” был выше на сто баллов. И либо ты оставался в нем, либо опускался в общество третьего мира. Большинство поддались искушению и стали очень плохими людьми, недостойными подарков на Новый год, но многие остались нормальными», — уверяет Петр.

Люди, не предавшие «Простоквашино», по терминологии Косово, и есть антифа, хотя на этом названии он, как и его товарищи, уже не настаивает. «Это просто слой людей, которые отказываются жить в третьем мире. Мы выбрали принадлежность к общемировому стандарту, и оказалось, что язык и социальные ценности панка, хардкора и альтернативных сообществ адекватны российской действительности», — говорит Косово. Власти «предавших мультфильмы» и убивающих «черных» людей поддерживают, поскольку это нормальный атрибут страны третьего мира. Но есть в России и свои плюсы, уверен Косово: «Гигантская, неуправляемая, дико коррумпированная махина, где кто угодно может делать что угодно, очень удобна для любого движа».

Петр, нашедший кров в Испании, утверждает, что самые приятные для него новости из России — это когда какие-то жильцы скооперировались, возник какой-то профсоюз. По его мнению, люди, у которых есть социальная совесть, должны строить свою систему вне государства, «чтобы не быть запачканным, ведь нельзя опустить что-то в стакан говна, чтобы оно осталось чистым».

По словам Косово, антифашизм будет существовать всегда, но называться, может, будет и по-другому. Например, новые антифашисты могут стать антидогхантерами. «Половина моих знакомых уже в антидогхантерах», — смеется Косово. Он говорит, что догхантеры «подтверждают его антропологические выкладки, что существуют социальные различия». «Когда смотришь на фотографии догхантеров, то видишь, что это те же самые боны с такими же мордами, шутками и стилистическими оборотами. Похоже, что нас ждет бесконечная война хаоса против нормальных людей», — резюмирует Петр.

Илья Азар специальный корреспондент «Ленты.ру»

2 Visiting Fellowships „Physical Violence in State Socialism“

more info

The Centre for Contemporary History, Potsdam (Zentrum für Zeithistorische Forschung, Potsdam, ZZF) is pleased to invite applications for two Visiting Fellowships during the academic year 2013‐2014 to work within research group “Physical Violence and State Legitimacy in Late Socialism”. Both fellowships cover a period of two months. They will provide an opportunity to pursue individual research as well as to participate in the scholarly community at the ZZF and in the Berlin metropolitan area. Fellows will be part of an international team including PhD‐candidates as well as senior researchers. The international research project, a joint venture of the ZZF Potsdam, the History Department of the European University Institute, Florence, the LBI for European History and Public Sphere, Vienna, and the Institute for East and Southeast European Studies, Regensburg, is investigating the relationship between physical violence – both exercised by the state and in the private sphere – and the disintegration of state socialism in Central, Eastern and South‐Eastern Europe. Generously supported by the Leibniz‐Gemeinschaft, the research network includes sixteen individual projects dealing with history of state socialism in Czechoslovakia, Poland, Hungary, the GDR, Romania, Yugoslavia, and the Soviet Union. The fellowships are intended to strengthen international cooperation and to overcome national perspectives in the study of state socialism. Comparative projects are therefore especially welcome.

The research group on “Physical Violence in State Socialism” is part of the ZZF’s branch researching the history of communist dictatorships in post-war Europe.

Eligibility:

The grants are directed to scholars from all countries. All applicants must hold or expect to hold a PhD (or be able to demonstrate equivalent and substantial research experience) in history or another discipline in the humanities or social sciences. Fellows are expected to conduct their own research; nonetheless preference will be given to applicants whose interests relate to the research of the group and the ZZF. Candidates are expected to be fluent in English.

Conditions:

The fellowship carries a stipend of 5.000 EUR for a two month grant period. The non‐renewable funding is supposed to cover all expenses including travel, housing, and insurance. Fellows are expected to be present at the ZZF for two consecutive months between April 2013 and March 2014. The ZZF will provide office space, access to the internet and its library. Furthermore, they will be asked to present their current project in a colloquium. The ZZF library holds approx. 75,000 items and subscribes to more than 100 periodicals. Other libraries within the Berlin‐Brandenburg area provide valuable resources for the study of the history of Central and Eastern Europe. The research group on “Physical Violence in State Socialism” would also encourage participation in its discussion and, possibly, its publications.

Application Procedure:

The application deadline is 17 February, 2013. Decisions will be announced at the beginning of March, 2013.

Applications must include:

1. A letter of interest;

2. A curriculum vitae (including a list of publications);

3. A project proposal not exceeding five pages (1,500 words);

4. One letter of recommendation.

 

Please e‐mail applications to:

Dr. Jan C. Behrends
Zentrum für Zeithistorische Forschung Potsdam
Am Neuen Markt 1
14467 Potsdam
Tel.: +49 (0)331 74510 136

E-Mail: behrends@zzf-pdm.de

Letters of recommendation may be sent under separate cover. No applications or recommendations by fax will be accepted. Additional inquiries about the fellowship programme should be directed via e-mail to Jan C. Behrends.

Call For Paper – A forgotten October? Russia in 1993

 INTERNATIONAL CONFERENCE – CALL FOR PAPER

A forgotten October? Russia in 1993

Paris, 18-19 November 2013

Version française / Русская версия

 

“I order the suspension of the parliamentary, administrative and supervisory functions of the Congress of People’s Deputies and the Supreme Soviet of the Russian Federation… The Constitution… and legislation… will remain in force to the extent that they do not conflict with this Decree”

Moscow, Kremlin, 21 September 1993, 8pm, Presidential Decree (Ukaz) n° 1400.

            Presented by some as a way out of the intractable conflict which had opposed the President and Parliament for months, denounced by others as a coup, Boris Yeltsin’s decree provoked a crisis which would last fourteen days, during which political conflict turned into violent confrontation. From 21 September to 4 October 1993, Russia experienced a major political crisis. In response to Yeltsin’s Ukaz, Members of Parliament supported by General Rutskoi, Russian Vice-President, met in extraordinary session, refused to comply with the presidential decision, occupied Parliament (the White House) and held out against the security forces. Protests were organised in the city: Yeltsin’s supporters gathered near the Moscow Soviet (Mossovet), those supporting the deputies assembled near the White House. The political confrontation ended with the storming of Parliament by the army on 4 October, under the orders of the President, and the arrests of the rebel deputies and their supporters. The toll: more than 150 dead and 400 injured.

Twenty years after October 1993, this Conference aims to propose a sociological analysis of this crucial but neglected political crisis. To this end, it seeks to question the official version of the event, which was principally the work of the victors, who imposed their vision of the confrontation and its consequences, in particular concerning the institutional outcomes. The Conference will also restore the place of alternative accounts and memories. It will analyse the diverse individual and collective trajectories of actors of the period. Focussing on the period prior to the conflict, its development and its consequences, the Conference will explore both the winners and the losers of the conflict, its active participants and its observers. Particular attention will be paid to the issue of the explosion of violence, its effects on the crisis and its outcome.

             Before the crisis, political actors of the period operated in an uncertain and complex context. The ascent towards conflict cannot be analysed as a conspiracy or as a linear rise to violent crisis. This outcome was in large part unexpected and in no way inevitable. The October 1993 crisis was that of a Russian power which had built itself in opposition to the power of the Soviet Union, with the election in 1990 of the Congress of People’s Deputies of the RSFSR. Boris Yeltsin, elected President of the Supreme Soviet (upper house) in May 1990, then of Russia in June 1991, had obtained the support of a composite majority of parliamentarians in his struggle to gain powers from the Union. Until mid-1991, the President and those deputies who did not support him (representing two thirds of seats) had fairly convergent interests. With the fall of the USSR in December 1991, these points of convergence diminished. Questions began to be asked about the type of regime to be established: presidential, parliamentary or mixed? Doubts grew over the implementation of the economic programme of “shock therapy”, with its heavy social and economic consequences. Divisions between opposition groups within the Congress of People’s Deputies became more marked (emergence of a “red-brown” opposition, divisions among “democrats”…). In the course of 1993, there were several attempts at conciliation conducted by various intermediaries. Multiple agreements were concluded between the two powers, varying in degrees of transparency and in the extent to which they were implemented, yet the situation remained unstable.

            In Autumn 1993, after the publication of Yeltsin’s decree (ukaz), actors involved in the conflict, both within the Supreme Soviet and the Presidency, were improvising. From this perspective, the Conference will attempt to shed light on what was happening in the crisis, focusing on the following aspects:

1. The context of widespread uncertainty which reigned between 21 September and 4 October. This will be evaluated and the way in which it affected the actors’ perceptions, expectations and calculations will be explored. Information circulating at the time was incomplete and partisan, favouring misunderstandings, bluffs and the propagation of rumours. Some actors decided to take an active part, while others played the waiting game.

2. How did mobilizations affect the various social worlds and institutional sites in which they took place (the political sphere and Parliament, army and police, Presidency, state sectors, press, TV, radio, etc.)? What splits occurred within these worlds and how did they develop during the course of the crisis? What coalitions emerged? What was the role of the trade unions, parties and social organisations (in particular those who refused to take sides but provided assistance to the injured)? Did these mobilizations reach other actors (federal ministries, regional powers, judiciary…) and to what effect?

3. Succession of moves between the protagonists: How was it decided to dissolve Parliament? How did the response of the opposing parliamentarians emerge? What was the role of street protests in the development of events? How did events turn violent and what made that possible? How did the army and the police intervene? How was order maintained during those days in October? Did the police have the required “know-how”? How can relations between the Presidency and the higher echelons of the Army be explained and described during this period? How and when was it decided to strike Parliament?

4. Finally, what negotiation and mediation attempts took place during these fourteen days? The efforts of the Orthodox Church are well-known. Were there other, less publicised, mediation attempts (Western States, Post-Soviet States or other actors)?

 At the end of the conflict, new power relations emerged in the political contest. The history of the bodies that grew out of the crisis has been widely documented. The parliamentary elections of December 1993 and the referendum which led to the adoption of the Constitution have been fully analysed. Yet, the institutional choices made during this period raise questions. They resulted in a reduced range of possibilities, in terms of the forms that could be taken by Russian democracy, and froze contingent institutional solutions, which prior to 1993 were intended to be temporary. After the crisis, the future of the defeated opposition was neglected. Yet, it is important to see how the opposition reorganised, what were its forms of action and the means of control) by the Federal government and what were the fates of former opponents to Boris Yeltsin after October 1993. As for Yeltsin’s supporters, 1993 also marked a break in the political careers of many of them, for example the “democrat” deputies who were not re-elected in 1993 and the many citizens involved in the “democratic movement” in support of perestroika: some completely abandoned political activity, others reconverted to careers in associations or economics.

While attention was focussed on events in Moscow, the only place where they degenerated into violent confrontation, the dissolution across Russia of local and regional soviets marked the beginning of long-lasting disillusion with politics, while accelerating the rebuilding of regional power, in particular around the division of property.

 In the longer term, the new practices and representation that developed in the Russian political arena should be explored. October 1993 has been considered as a stage in the regime’s derailment from democracy and as forming the matrix of political developments in the country leading to Vladmir Putin. The conflict has also been considered as a precursor to the use of violence to internal ends (in particular for re-establishing order in Chechnya). October 1993 also raised questions for the relationship between Russia and the West. What were the effects of this confrontation on Russia’s role on the international scene?

 

In order to explore these issues, the Conference aims to give a central role to the various actors of the conflict. To this end, the call for contributions is divided into six main themes:

 – Questioning actors from the period to provide new sources of knowledge about the events. Without access to archives and in the absence of the establishment of an investigation commission at the end of the conflict, current research is based on the testimonies of actors from one side or the other, accounts of journalists and compilations of documents. The Conference could enable discussion of the establishment and use of these sources and contribute to supplementing them.

 – Understanding the stakes of the conflict as identified by the actors: What political models were competing in their eyes? What were they fighting for? What was the importance of institutional questions, of questions of legitimacy, but also of modes of exercising power? What were the debates about economic reforms and their significance?

Highlighting the diversity of the trajectories of political actors, the resources available to them and utilised at different times. The analysis will pay attention to the positioning of different types of actor: institutional, political, trade unions, economic, religious… as well as to those who acted as mediators. The ways in which the crisis changed their trajectories and careers will also be explored.

– Understanding the dynamics of the crisis. The motives, objectives and stakes that gave birth to the crisis were shaken and transformed by events, through mobilizations and strategic moves by the various actors, and the conflict gained an independent dynamic. In a situation of widespread uncertainty, within several days competition for power turned into a struggle for the political survival of the protagonists and for those bodies they claimed to represent. The conflict took place on sites considered to be strategic or symbolic (the White House, the Kremlin, the Ostankino television tower, the Mossovet…). The conflict thus had its own social topography, i.e., social spaces and institutional arenas – political sphere, Parliament, Presidency, state sectors (including the army and the police), regional powers, the media world, etc. where mobilizations, counter-mobilizations and succession of moves took place. While everything seemed calm elsewhere in and around Moscow, what was happening in other regions? How was the conflict perceived in the former Soviet republics?

Analysing the time-frame of the conflict and its consequences. During the crisis, actors participated according to varying time-frames. Time was not linear, there were moments of acceleration and tipping points (in particular the recourse to violence). The time-frame of institutional reforms differed from that of economic reforms. How can parallels be drawn between 1991 and 1993? Between 1993 and the Soviet past? In this history of the 1990s? And since 2000 has there been a policy of forgetting?

Making sense of 1993: What memory of the conflict is perpetuated and within which groups? Which sites commemorate these events? Beyond political interpretations of the conflict, which literary, cinematographic or other artistic works contribute to the commemoration of this event? How does the Russian State recognise responsibilities and respective roles (military decorations, amnesty)? What forms of justice and reparations were envisaged? Did the development of the crisis and its outcomes constitute the beginning of the disintegration of the Central power over the regions and asymmetric federalism. How have researchers in Russia and elsewhere analysed this event and how have their analyses contributed to an understanding of the “sense” of the crisis of 1993?

 

Practical Information:

This interdisciplinary Conference is open to contributions from historians, sociologists, lawyers, economists, researchers in political science, international relations and any other area of social science. Contributions from witnesses and actors from this period, located in different (physical or political) areas within the “theatre of operations”, are also welcome.

Those wishing to participate should submit a summary (300 – 500 words) in one of the symposium’s working languages, together with a brief biography (CVs not accepted) by 15 March 2013 to octobre1993@centre-fr.net. Submission of summaries in English as well as in French or Russian will be appreciated.

Those selected will be informed by mid-April 2013.

Participants will be asked to provide a “long summary” of approximately 5 – 7 pages (3000-5000 words) by 1st October 2013.

The Conference will take place at CERI, 56 rue Jacob, on 18-19 November 2013.

Working languages: French, English, Russian (oral presentations may be delivered in these three languages. Only translation from French to Russian and from Russian to French will be provided).

 

Information: www.centre-fr.net

Contact: octobre1993@centre-fr.net

Bibliography: http://russiaviolence.hypotheses.org/bibliographies/octobre-1993-in-russia-a-bibliography

 

Organising bodies: Centre d’études franco-russe de Moscou (CEFR), in collaboration with Centre d’études et de recherches internationales (CERI, Sciences Po, Paris), Centre d’étude des mondes russe, caucasien et centre-européen (CERCEC, EHESS, Paris), Institute of Russian History of the Russian Academy of Sciences (IRI RAN, Moscow), Russian Academy of Economy and Public Service (RANHiGS, Moscow), Centre de recherches pluridisciplinaires multilingues (CRPM, Université Paris Ouest Nanterre), Institut des sciences sociales du politique (ISP, Université Paris Ouest Nanterre) and Fondation Maison des sciences de l’homme (FMSH, Paris).

 The Scientific Committee: Carine Clément (Smolny Institute, St-Pet.), Françoise Daucé (Université Blaise Pascal Clermont-Ferrand/CERCEC), Myriam Désert (University of Paris IV/CERCEC), Michel Dobry (University of Paris I/CESSP), Boris Dubin (Levada-Centre, Moscow), Gilles Favarel-Garrigues (CERI, Paris), Graeme Gill (University of Sydney), Anne Le Huérou (University Paris Nanterre/CRPM/CERCEC), Marie-Hélène Mandrillon (CERCEC, Paris), Rudolf Pikhoia (RANHiGS, Moscow), Jean-Robert Raviot (University of Paris Nanterre/CRPM), Amandine Regamey (University of Paris I/CERCEC), Kathy Rousselet (CERI, Paris), Carole Sigman (CEFR Moscow/ISP), Serguey Zhuravlev (IRI RAN, Moscow).

The organizing committee : Françoise Daucé, Gilles Favarel-Garrigues, Anne Le Huérou, Amandine Regamey, Kathy Rousselet, Carole Sigman.

Debate on Violence in Western Europe – Book & Review

Pinker S. The Better Angels of our Nature. New York: Viking; 2011.

Editor’s presentation: Faced with the ceaseless stream of news about war, crime, and terrorism, one could easily think we live in the most violent age ever seen. Yet as New York Times bestselling author Steven Pinker shows in this startling and engaging new work, just the opposite is true: violence has been diminishing for millennia and we may be living in the most peaceful time in our species’s existence. For most of history, war, slavery, infanticide, child abuse, assassinations, pogroms, gruesome punishments, deadly quarrels, and genocide were ordinary features of life. But today, Pinker shows (with the help of more than a hundred graphs and maps) all these forms of violence have dwindled and are widely condemned. How has this happened?

Elizabeth Kolbert’s book review in the New Yorker

Abstract: BOOKS review of Steven Pinker’s “The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined” (Viking; $40). In the weeks following Anders Behring Breivik’s shooting spree in Norway, commentators on both sides of the Atlantic struggled to make sense of what had happened. Many used the occasion to warn of the dangers of homegrown terrorism. Others argued that the shootings revealed the growing menace of nativist rhetoric. Still others maintained that the problem was peculiarly Norwegian, a combination of inept policing and misguided pacifism. “How long would the Norway gunman have lasted in Texas, or any state where concealed-carry laws are on the books?” Michael Reagan, Ronald Reagan’s oldest son, asked in a widely reprinted opinion piece. He continued, “There’s a lot of truth in the old adage that, if guns are outlawed, only outlaws will carry guns.” Another possible take on Utøya—admittedly not a popular one—is that the whole incident was blown way out of proportion. In “The Better Angels of Our Nature,” Steven Pinker didn’t get a chance to comment on the Utøya shootings, since the volume went to press before the attack took place. Yet the book can be read as a long argument—a seven-hundred-page-long argument—for this last proposition. Pinker, a Harvard psychology professor and best-selling science writer, wants to correct what he sees as a basic misperception. Fed on a steady diet of gruesome news—terrorist bombings, schoolyard shootings, deadly riots—people have come to think of life in modern, industrialized societies as dangerous, when just the opposite is true. Western Europe is not only the safest place to live in the world today; it is probably the safest, most peaceful place in the history of humankind. During the past couple of decades, there has been a surge of research on prehistoric mayhem, and Pinker’s claims grow out of a great deal of this recent work in what might be called atrociology. As is frequently the case with the so-called human sciences, the latest thinking recalls some of the very oldest. The savages, it turns out, really were savage! The medievals did, in fact, go medieval! But there’s more to “The Better Angels of Our Nature” than reviving such politically incorrect notions. Pinker doesn’t just want to prove that rates of violence have fallen; he wants to explain why. The scope of Pinker’s attentions is almost entirely confined to Western Europe. There is little discussion in “The Better Angels of Our Nature” about trends in violence in Asia or Africa or South America. Indeed, even the United States poses difficulties for him. There is much in “The Better Angels of Our Nature” that is confounding. Those developments which might seem to fit into his schema are treated in detail. Yet other episodes that one would think are more relevant to a history of violence are simply glossed over.

Read more: http://www.newyorker.com/arts/critics/books/2011/10/03/111003crbo_books_kolbert#ixzz2Eds2fIqk

 

Journal Issue – Pipss.org – Police Brutality & Police Reform in Russia & the CIS – Nov. 2012

The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies, Pipss.revues.org – Issue 13 – Police Brutality & Police Reform in Russia & the CIS – http://pipss.revues.org/3813

Introduction, by Anne Le Huérou

 

Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Articles (5)

· Mark Galeotti, 
” Purges, Power and Purpose: Medvedev’s 2011 police reforms ”

· Boris Gladarev, 
” Russian Police before the 2010-2011 Reform: A Police Officer’s Perspective ”

· Yulia Chistyakova et Annette Robertson , 
”Youtube Cops and Power Without Limits : Understanding Police Violence in 21st Century Russia”

· Perrine Poupin, 
” « Démocratie dirigée » et manifestations protestataires de rue à Moscou : quelle partition joue la police ? [« Planned Democracy » and Street Protest Marches in Moscow : What Musical Score is Playing the Police?] ”

· Kornely Kakachia et Liam O’Shea, 
” Why does police reform appear to have been more successful in Georgia than in Kyrgyzstan or Russia? ”

Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Conversations (2)

· « […] Local police officers are accused of violence […] but case officers have an opportunity to commit acts of violence with impunity » – Interview with Ekaterina Khozhdaeva, Associate Professor in Sociology, Kazan ” – Interview conducted by Anne Le Huérou et Elisabeth Sieca-Kozlowski

· « Nowadays, the [Kyrgyz] Police force exhibits all signs of crisis of the system » – E-mail interview with Alexander Zelichenko, former colonel of the Kyrgyz Police, Director of the Central-Asian Drug Policy Center – Interview conducted by Anne Le Huérou et Elisabeth Sieca-Kozlowski


Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Document (1)

· Natalia Taubina, 
” Russie : la société civile et le système répressif avant le début officiel de la réforme [Russia : Civil Society and the Law Enforcement System Prior to the Official Initiation of the Reform] ”


 Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Bibliography

· ” E. Sieca-Kozlowski , A Suggested Bibliography


Police Brutality & Police Reform in Russia and the CIS – Book Reviews (5)

· 
P. Hagenloh, Stalin’s Police. Public order and mass repression in the USSR, 1926-1941 “, reviewed by F.-X. Nérard

· M. Galeotti (Ed.), The Politics of Security in Modern Russia “, reviewed by E. Bertrand

· B. Taylor, State Building in Putin’s Russia. Policing and Coercion after Communism, reviewed by G.Favarel-Garrigues

· Fond “Obshchestvennii verdict”, Reforma militsiia: otsenki i ozhidaniia grazhdan: resultaty sotsiologicheskikh issledovanii i kommentarii ekspertov , reviewed by A. Robertson

· V. Voronkov, B. Gladarev, L. Sagitova, Militsiia i etnicheskie migranty: praktiki vzaimodeistviia, reviewed by A. Regamey

 

Elisabeth Kozlowski
The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies